Квартал. Прохождение

Сегодня мы разбираемся со своим внутренним миром, точнее, с теми его аспектами, которые мы еще не успели настроить на счастье и гармонию. Как при дефрагментации диска обязательно остаются красные квадратики, то есть куски неубираемых программ и прочие неисправимые ошибки, — так и при настройке нашего организма на деньги и блаженство обязательно остаются неудаленные воспоминания, опасные комплексы и мучительные опасения. С ними мы сегодня разберемся, а проще говоря, мы их ломаем.

Но ведь концентрация прожитой жизни — она здесь, в нашем доме. Воплощения всех комплексов и обид — тоже здесь. Все досталось нам ценой унижения, обмана, отказа от собственного «Я». Ломаем все это. Не всё подряд, а по сложной схеме, приводящей нас к окончательному раскрепощению и высшему совершенству.

Только без злости. Все это следует проделывать с холодной головой и полным осознанием происходящего. Это труднее, но так надо. Крушить в ярости легко, бесстрастно уничтожать — совсем другое дело. Мы не должны вымещать на вещах свою злобу, наша задача — сделать так, чтобы ничего этого просто больше не было.

Осмотрите комнату. Первое, на чем задержится ваш взгляд — что это? О чем вы подумали? Я, например, вижу диванную подушку. Я тогда страшно поругался с одной подругой, неважно, из-за чего, важно, что она была неправа. А когда она бывала неправа, то могла наговорить ужасных вещей — чтобы градус гнева как-то скрыл эту неправоту. Я хлопнул дверью, и ушел, и занимался весь день своими делами, а на обратном пути купил себе эту подушку, довольно милую, но не подходящую ни к чему в доме. Зачем я это сделал? Наверное, потому что мне было стыдно, что я это все терплю. Мне не хватало решимости, но я убеждал себя, что мне хватает рассудительности — это был, конечно, самообман, и в глубине души я все прекрасно понимал. И вот я совершил решительный поступок: купил себе эту ненужную вещь, непонятно зачем, я же никогда не любил лежать на диване, зато она любила, и я почему-то подумал, что, если у меня будет подушка… Короче, я принес ее домой, а подруга после этого довольно скоро исчезла из моей жизни, и слава Богу, наверное, но я-то для этого не сделал решительно ничего, нельзя же, в самом деле, считать подушку. Итак, подушка — это моя трусость, моя привычка заменять решение проблемы чем угодно. Я беру ножницы и терзаю ее — набивка уже вся скомкалась и выглядит отвратительно: так выглядит трусость, если долго лежит внутри.

Следующий на очереди — книжный шкаф. Я его заказал через Интернет, и он приехал разобранным — десяток картонных коробок, коробочек, пакетиков со странными деталями внутри. И я не смог его собрать. Там были какие-то дощечки, болтики, гайки, какие-то гвоздики, странные железные штуки и плохо пропечатанная инструкция с такими рекомендациями, что «Квартал» отдыхает: приложите горизонталь Д между вертикалями А и К и удерживайте на весу, затем установите направляющие Ж под обозначенным углом и закрепите креплениями В. Стоит ли говорить, что невозможно было понять, где А, где В и где обозначенный угол? Я провозился с ним всю ночь и на следующий день, злой и невыспавшийся, обидел хорошего человека. Мне было стыдно, но я позвонил знакомому и попросил помощи. Вы, наверное, подумали, что шкаф — это стыд? Нет, до стыда мы дойдем позже. Знакомый приехал с ящиком инструментов и таким спесивым выражением лица, что я чуть не захлопнул перед ним дверь, только вот шкаф-то все равно был нужен. Но и у него ничего не получилось: он смог найти угол и даже приложить направляющие Ж, но горизонталь Д никак не совпадала с вертикалью А, а вертикаль К вообще ни к чему не подходила. Он уехал, а я испытал такое низенькое злорадство, такое удовлетворение! Приятное чувство, но разъедающее изнутри — неужели я такое ничтожество, неужели мне всегда необходимо посадить кого-то в лужу, чтобы почувствовать себя человеком? Я вызвал сборщика из магазина. Пока он ловко собирал шкаф, я все смотрел на него и понимал, насколько он хуже меня, что он не знает того, что знаю я, что его никогда не полюбят женщины, которые любят меня, а тех, кто любит его, я бы к себе не подпустил на выстрел, и все, на что он способен — собрать сраный шкаф, который уже сделали до него настоящие умельцы. Итак, шкаф — мое высокомерие, которое не раз отравляло жизнь мне и окружающим. Я выкидываю из него все книги. Прямо на пол, чтобы они рвались в падении, роняли страницы — книги тоже моя боль: те, которые написаны хорошо, вызывают во мне зависть, а которые плохо — гнев. Сейчас я буду пинать их ногами, топтать, отбрасывать, чтобы не мешали. Я никогда не понимал этого «Книга твой друг, береги книгу»: книга — это просто бумага, и что там беречь? Когда проход расчищен, я беру молоток и монтировку и крушу шкаф. Надеюсь, что вы делаете то же самое.

На обоях возле выключателя у меня записано несколько телефонов. Если у вас тоже так — рвите обои. Это лишние связи — нужные телефоны должны быть записаны в нормальном месте, а ненужных быть не должно. Это страх одиночества, желание любой ценой окружить себя людьми, какими угодно, только чтобы были.

Давайте дальше сами. За этим столом вы сидели, когда лепетали в трубку мольбы и извинения? В эту трубку лепетали? Швыряем телефон в стену, уничтожаем стол. Можно лупить по нему стулом — ведь и стул тоже свидетель ваших бесконечных унижений. Пока не останутся щепки. Этими шторами вы стыдливо загораживаетесь от мира? В клочья шторы.

Вы думаете, что я шучу? А я ведь уже сижу среди обломков и неплохо себя чувствую, а впереди еще столько всего. Вот эта кровать — я уж рассказывать не буду, если хотите, можете пофантазировать, а лучше припомните-ка, что у вас самих связано с кроватью, — и вперед.

А вот вешалка в коридоре — это как раз мой стыд: я же обещал, что мы до него дойдем. Она увешана одеждой так, что не видно стены: как будто одеждой я хочу прикрыть собственную незначительность, как будто в новом красивом пальто я стану лучше, и меня, может быть, примут за своего, за хорошо одетого удачливого спокойного человека, как будто енотовая шапка дополнит мою голову, такую умную, — прости меня, енот, бедный мой, пушистый зверь! — и тогда наконец внутреннее содержание моей головы привлечет кого-то. Как будто я стану красивее; то есть без одежды я, значит, недостаточно красив, и мне все время надо чем-то маскировать свое уродство, чем-то действительно красивым, добротным, из тонкой английской шерсти — и тогда будет не стыдно. Я и вешалку эту купил, когда старая перестала вмещать свидетельства моего стыда. Но теперь — прощай! Я срываю одежду, ломаю вешалку, одежду — под ножницы. Режьте и вы, не жалейте — если жалеть, то зачем вообще всё?

Я думаю, вы уже поняли принцип, и в комнате скоро ничего не останется. Идите на кухню — там одна посуда чего стоит! Рюмки, тарелки, ложечки-хуежечки, вилочки-хуилочки — всё, чтобы жрать красиво. Самим не противно? Как будто еда от этого станет вкуснее. Впрочем, я вам не навязываю своих ассоциаций, я уверен, что у вас в душе адок почище моего, так что вы справитесь. К концу задания ваша квартира будет готова к съемкам постапокалиптического малобюджетного кино — кстати, почему бы и нет? Но главное — внутри вас не останется ничего лишнего, надо будет только прибраться, как в квартире, так и в душе: вытащить обломки и обрывки на помойку, подмести пол (вы же не сломали швабру? Или она тоже была свидетелем ваших унижений? Тогда купите веник) и протереть его влажной тряпкой. Ничего лишнего нет. Ни-че-го. Вот теперь старый мир разрушен до основанья, и наступает благословенное «а затем».

Если вы живете не один, делайте все это, когда дома никого нет. Если дома всегда кто-то есть, делайте это тихо — иначе вам просто не позволят, и будет обидно выбыть из-за непонимающих родственников. Если вы на съемной квартире, не страшно — когда у вас будут деньги, вы купите хозяину все новое, а лучше подарите ему «Квартал», и он тогда слова вам не скажет.

Сегодня можно не отжиматься.

Дорогие друзья, товарищи, братья и сестры! Что-то пошло не так, совсем-совсем не так. Собственно, я это чувствовал, и вы чувствовали. Не так и не туда. Мы не виноваты, но просто мир оказался в какой-то момент сильнее. Мы всё делали правильно, но перестали быть совместимы с обстановкой. Я же предупреждал. Нам надо бежать.

Не совсем, не окончательно — мы, может, потом вернемся. Но, оказывается, в каждом прохождении «Квартала» рано или поздно наступает момент, когда надо бежать. Если такого момента не наступает, мы проходим неправильно, половинчато.

Короче, надо бежать.

Сегодня бежать еще нельзя, а то они почувствуют, что мы всё поняли. У них все главное запланировано на послезавтра. А послезавтра нас здесь уже нет.

Билет на поезд купим в последний момент. Намечаем маршрут. Ехать надо к морю. Почему? А помните слово, которое мы составляли из двух англоязычных имен? Это была подсказка. Я знал, что к морю. Только в море можно сейчас спастись, только оно примет в себя весь заряд счастья и общей ненависти, который мы в себе несем. Даже если в городе есть море, нам надо уехать к другому морю. Я поеду к Черному, а вы как знаете. Но мы уезжаем к морю. Вырабатываем маршрут. Ровно в полночь едем на вокзал, в круглосуточную кассу. В полночь они нас не видят.

Покупаем билет.

Отпрашиваемся с работы. А они не отпускают. Они говорят, вы и так в последнее время…

Что я в последнее время?

Отводят глаза.

Часто пропускаете, и вообще на вас жалуются.

Кто жалуется?

Ученики. Коллеги. Мастер цеха. Нужное подчеркнуть. Они говорят, что вы не тем заняты, не прислушиваетесь к доброжелательной критике, недостаточно сосредоточены. Вообще вас не узнать.

Показываете диплом о прохождении «Квартала».

А что это у вас за результат?

Нормальный результат. Хороший, высокий результат.

Нет, мы не можем вас отпустить. Или увольняйтесь.

Я могу уволиться, но вам будет хуже. У меня скоро будет такой прилив сил и вообще такая удача, что более ценного работника у вас здесь не будет.

Все это очень хорошо, но вам надо решать: или вы уезжаете, и тогда мы расстаемся, или вы продолжаете работать, и тогда ваша удача, или что у вас там, приходит к вам сюда.

Но я должен уехать, поймите. Всего на несколько дней.

Я все вам сказала, мы не можем позволить себе долгих дискуссий, здесь люди работают, а не дискутируют.

Хорошо, пускай они работают без меня.

Это худший вариант. Но есть другой.

Есть вариант, при котором отпускают. И это как-то даже обидно.

Совсем мы им не нужны.

Собираемся. То есть как собираемся? Вещей с собой не берем. Семье ничего не объясняем. Командировка. Врем что хотим.

Кое-что надо объяснить только в одном случае: если мы не женаты, но есть девушка (или не замужем, но есть юноша), который(ая) нам важен(на), которого(ую) жаль бросить просто так.

Звоним.

Скажи, если бы я вдруг исчез(ла) совсем, ты бы заметил(а)?

Он(а) думает, что мы шутим.

Ну хорошо, а если на три дня?

(Что случилось?)

Понимаешь, мне надо срочно исчезнуть. Лечь на дно. Не задавай вопросов.

(Мы можем поехать вместе?)

Мы никуда не можем поехать вместе, и вообще я никуда не еду. Просто пойми и три дня не рыпайся. Это как с лягушачьей кожей. Не жги лягушачью кожу, и всё будет как надо.

(Устал(а) я от всех этих загадок.)

Ну и отлично.

(Да погоди!)

Не надо годить. Устал(а), я все понимаю. Я тоже устал(а).

(Нет, но ты можешь хотя бы объяснить…)

Потом-потом. Всё. Пока.

Отрубаемся.

Если честно, так даже лучше. Теперь вам понятно, чего нам не хватало?

Рвать, рвать.

Ну вот, едем.

Едем-едем-едем, никто нас не догонит. Никто в принципе не должен нас догнать. Ведь мы, см. выше, никому ничего не говорили.

Плацкарта — прекрасно. Конечно, носки. Даже, можно сказать, НОСКИ. Но зато полная безопасность, никто за нами сюда не последует, дураков нет. На всякий случай мы пристально осматриваемся. Проходим вагон из конца в конец. Полиция. Это не за нами? Нет, не смотрят. А вон тот, с бородой? Он смотрит. Но он не за нами. Сейчас начнет жрать. Точно не за нами. Берем стакан чаю. Должны дать. Возвращаемся на свою полку и слушаем разговор.

РАЗГОВОР ПЕРВЫЙ

— Поезд пять минут всего стоял. Он был еще теплый. То есть он, значит, умер ровно в эти пять минут. Но я ничего не подавала никуда, никаких исков. Проводник скорую вызвал, скорая приехала, а они уже уехали. Его оставили прямо там. Прямо на станции оставили. Багаж оставили, всё. Я к машинисту потом подошла. Я говорю: если вы знали, то как вы смели?! А он говорит: если я знал, то что? Я должен был дальше его везти? Я говорю: но вы же видели. Ночь, пустая станция. Он говорит: что, я должен был ждать? Я говорю: не знаю, что вы были должны. Но так же нельзя, что один на перроне лежит и скорую ждет. Вы, может, если бы не выложили, то он бы жил. Но я не стала подавать, ничего. Уже чего подавать? И мать моя потом тоже говорит: если бы ты подала, его бы пинком под зад и к чертовой матери. (Смеется.) Но не вернешь же, верно? Что подавать? И вся моя жизнь была такая. Потом этот приехал, говорит: я освободился. Я говорю: и что, если ты освободился? Я должна теперь с тобой халабуду танцевать? Карамболина-карамболета? Ты всё знал, ты знал, куда ехал. Тут после тебя такое осталось, что трое разгребали. Будем здоровы. Он говорит: но ведь трактор же был отдельно! Я говорю: что трактор? Что мне твой трактор? Ты не за трактор попал, а ты за то попал, что человеческое отношение надо иметь! Но я не подавала, ни тогда не подавала, ни потом. Он уехал тогда в Туру, там женщина была у него в Туре. Нижняя Тура, жопа мира. Но если ты мне скажешь — вот я тебя не знаю, но я вижу, что ты человек, я всегда вижу, когда человек, и если ты мне скажешь — пойди за мной на край света! — то я скажу тебе: нет. Я ни туда не пойду и ни сюда. Я и машинисту так сказала: я никуда не пойду. Гора Магомету делает что? Она говорит ему: я никуда не пойду. И вся жизнь моя такая была. Нижняя жопа мира.

Восстановите смысл сказанного.

ОТВЕТЬТЕ НА СЛЕДУЮЩИЕ ВОПРОСЫ:

1. Если машинист выложил еще теплого, то почему она не подала?

2. Если трактор был отдельно, чем он сделал такое, что трое разгребали?

3. Почему халабуду надо танцевать, если халабуда (жарг.) — полуразрушенное строение, трущоба, детский домик-шалаш (диал.)?

4. Почему во всех плацкартных вагонах рассказывают более или менее одно и то же — причем кто-то обязательно освобождается?

5. Сколько было выпито между первой и последней фразами?

РАЗГОВОР ВТОРОЙ

— Я такая: опа! Но они встречались. Встречались, но еще не общались. Я с ним общалась тогда. Потом он такой: опа! Они уже общаются. Я тогда стала встречаться тоже. Мы встречались, потом он такой: опа! Он мне говорит: если ты не хочешь общаться, мы не будем встречаться. Я тогда: ты почему со мной вообще встречаешься? Он такой молчит. Я говорю: ты если хочешь общаться, то надо сначала встречаться. Он говорит: я уже встречаюсь. Встречаться все хотят, а общаться никто. Я говорю: но ты же кушаешь! Ты прежде чем кушать, руки моешь же? Вот так и тут. Если ты хочешь общаться, то сначала встречаешься, а потом смотришь. Я смотрю, ты смотришь. И, может быть, тогда общаемся, а может, тогда нет отношений, не может быть отношений. Он говорит: но я хочу отношения! Я такая: тогда встречаемся. И я тогда узнаю, что он со мной встречается, а еще с одной, еще со школы, общается. Опа! Я говорю: тогда не может быть отношений! Если ты с одной встречаешься, с другой общаешься, тогда почему я должна верить, что у тебя вообще нет уже чего-нибудь, сам понимаешь? Дом два вообще, улица Столетова. Тогда он говорит: я хочу общаться без отношений, я не могу общаться, когда отношения. Я говорю: опа! Тогда ты просто больной. Ты просто вообще больной! Вообще! Он так спокойно, вообще: да, я больной. И я тогда: да я с твоей мамой общалась! И всё. И никаких больше отношений.

Восстановите смысл сказанного.

ОТВЕТЬТЕ НА СЛЕДУЮЩИЕ ВОПРОСЫ:

1. Чего она больше хочет — общаться или встречаться?

2. Почему нельзя общаться, не встречаясь?

3. Какое отношение имеет дом два к улице Столетова?

4. Что важнее для героини:

• чтобы были отношения

• чтобы общаться

• что бы рассказать

• чтобы кушать

• опа!

5. Найдите три контекстных синонима к слову «опа».

РАЗГОВОР ТРЕТИЙ

— Икытыгын ушкуль дуранда!

— Штыр?

— Дуранда барбатур! Криштык самбурама Арбат, дулундык Пресня.

— Тхурба баштанбар, ды? Кушкун ды?

— Самуль курлы. Трушбантак баурджан самаглы.

— Аштарак кырды?

— Былмурды аджапан закарта Самара, крушты Новгород, аштыр Йола.

— Шантурак Америка крыш?

— Бастурджан карапут, талында, сабакурал кран. Аркулы жандау мында. Тыры, тыры, аштумбак кузыл стымп!

— Аэ?

— Бурт аэ!

Восстановите смысл сказанного.

ОТВЕТЬТЕ НА СЛЕДУЮЩИЕ ВОПРОСЫ:

1. Почему эти люди преследуют именно вас?

2. Откуда они знают, что вы должны срочно уехать?

3. Почему они думают, что у вас с собой много денег?

4. Какое отношение они имеют к Кальдеру?

5. Жарап сальмандар аы?

Сходим на ближайшей остановке и пересаживаемся на следующий поезд. Может быть, туда еще не успели добраться.

Едем к морю.

Не доезжаем.

Выходим за две станции от точки назначения.

Моря там еще нет. Поезд стоит две минуты. Станция маленькая, провинциальная, страшная.

Сейчас ночь. Уж поверьте мне, я это знаю. И вот сидим мы этой ночью на этой станции — хорошо еще, если на ней топится одинокая печурка, — среди чужих, совершенно чужих, невозможно чужих людей. И думаем: что это мы здесь делаем, что мы сделали со своей жизнью?

Положим, это лучше, чем тюрьма, лучше, чем смерть, хотя насчет смерти еще неизвестно, смерть бывает разная. Но это в любом случае уже не жизнь.

И что мы на этой чужой станции будем делать? И почему нам нельзя было просто уехать к морю? И кого мы таким образом сбиваем со следа?

Господи, Господи. Как одиноко, как страшно. Как вдвинуты мы в ничто. Эту вдвинутость в ничто я с таким ужасом чувствовал единственный раз в жизни, когда ехал в армию. Сначала все было ничего. Ехали в электричке, бесконечно долго, останавливались среди полей, и я думал: сойти бы среди этих полей… А потом, к вечеру, приехали на конечную станцию, где нас ждали армейские грузовики. Ехали среди болезненно красного заката, и на этом закате в полях был огромный одинокий стог. Коричневый среди красного поля, красного неба. И глядя на него, я с ужасной отчетливостью понял: все, я в армии, я вырван из всего, я совершенно один. И сейчас я сделал с собой то же самое, а зачем сделал?

Господи, Господи, какая глухая ночь, какая страшная ночь. Никакого выхода нет из этого чужого пространства, никто здесь не поймет, никто не пожалеет меня. Зачем я сюда поехал? Если вдуматься, зачем я вообще все это делал? На что я надеюсь? Какими деньгами можно искупить эту станцию, эту печь, эти лица вокруг? Куда я загнал себя, и как я вернусь? Куда мне возвращаться — к безнадежно разрушенной жизни, которая никогда не была вполне моей, да, но все-таки можно было терпеть?

Пить хочется, спать хочется, уснуть не могу. Господи, Господи, слышишь ли ты меня?

Самая темная ночь бывает перед рассветом, но на этой станции никогда не бывает рассвета.

Да, ничего не поделаешь, иногда надо почувствовать и что-то такое. И если вы думаете, что это дно, — ошибаетесь, дна нет.

Все-таки я не понимаю, зачем я здесь вышел.

Но с другой стороны, разве еще в поезде ты не понимал, зачем ты вышел?

Мир и есть именно то, что ты видишь сейчас, та его изнанка, которую ты предпочитал не видеть, но надо понимать и это — то, что кругом всегда была и будет одна эта станция.

Честное слово, было бы легче, если бы это была огромная пустая степь, черная ночная степь, с первыми заморозками, с мохнатыми звездами.

Но это не степь, а станция, чужая станция в маленьком городе, с изрезанными скамьями, с усталыми, бесконечно чужими, злыми, темнолицыми, несчастными людьми.

И неужели вся правда была в том, чтобы стать одним из них?

И неужели все они проходят «Квартал»?

Между прочим, очень возможно. Представь себе эту станцию как место встречи на пути, в конце которого Here Comes Everybody.

А в общем, все они проходят «Квартал», только не всегда знают это.

Стало ли тебе легче?

С этой мыслью усни на изрезанной лавке, на чужой станции, в три часа ночи, в Час Уязвимости. Видишь, ты выпал отовсюду, теперь и уязвимость не властна над тобой.

На попутках или на ближайшем поезде добираемся до приморского города, а оттуда — до моря.

Снимаем комнату у моря, это сейчас дешево, не сезон.

Осматриваемся.

Проходим по главной улице, по опустевшему осеннему базару, по берегу. Вроде бы никого нет. Не следят? Не следят.

Никому не звоним. О нашем местопребывании никто не должен знать. Телефон выключаем. В сеть не заходим. Вечером долго пьем кофе в ближайшем кафе на берегу, смотрим, как густеет лиловая полоса на горизонте. Море спокойное, молочное, около такого моря хорошо делать предложение девушке, которая здесь живет. Она не ждет, но, в общем, не против. И тут вы ей говорите: если можно, я бы хотел остаток жизни… что-то в этом роде.

Еще у такого моря хорошо быть студентом на практике, приехать в июле, писать, допустим, в газету. А вечером сидеть в этом кафе, взять макароны с жареной колбасой, слушать, как переговариваются моряки, или рыбаки, или какие-нибудь местные дураки. Очень ценное ощущение — побыть таким же моряком, или рыбаком, или дураком. Побыть частью мира, принадлежащей при этом другому миру. Одно из самых ценных ощущений во всем прохождении: я здесь и уже не здесь. И пока я здесь, я под защитой того «там», где мое настоящее место. В случае моряка это море, в случае рыбака это рыба, в случае дурака это весь мир. А приморский город — это граница, где все эти пространства сходятся. Моряк уйдет в море, рыбак уйдет за рыбой, дурак уедет в другой город, потому что он дурак.

Сидя в кафе, производим последний подсчет.

Вы небось уже и забыли, как это делается.

Берем свой рейтинг активности, умножаем на 3.

Получаем некоторый час суток.

Завтра в это время надо будет выйти к морю, и это последнее, что прописывает вам «Квартал».

Дальше делайте что хотите. На вершине все тропы сходятся, и по какой тропе вы будете спускаться — совершенно неважно.

Вам все еще нужны деньги?

Вот видите. Я же говорил.

Вам нужно теперь только совершенство, до которого остался один шаг.

В назначенный час выходим к морю.

Ровно двадцать пять минут и ни минутой меньше сидим на берегу.

Раздеваться или не раздеваться — ваше дело.

Заходим по пояс.

Некоторое время стоим, смотрим. Мелкие волны, густая зелень осенней воды, одинокая чайка с любопытством смотрит на всю эту чушь, включая нас.

Закуриваем. Смотрим по сторонам. Желтый берег, сухие глинистые склоны, чуть слышный шорох.

Что это шуршит? Это мир шуршит. Может быть, преследуя нас, он докатился до моря, а дальше ему хода нет. Я всегда воспринимал море как живое существо. Оно не впускает кого не надо. И вот мир следом шуршит, скатываясь по склонам. Может быть, он досадует, что мы оторвались. Может, он умоляет вернуться.

Отворачиваемся от берега: чего мы там не видели?

Дальше все зависит только от нас. Дальше — пространство личного выбора, ничем не омраченное, вольное, прелестное. Можно поплыть и куда-нибудь приплыть, можно утонуть, хотя это ужасный моветон, а можно выйти на берег обновленным, словно из купели, и начать новую жизнь. Нам совершенно все равно, мы всё попробовали, всё сделали, а ведь у человека, который все это сделал и которому действительно все равно, жить или умереть, обязательно будут деньги.

Хотя, в общем, какая теперь разница.

Что это зажато у нас в кулаке? А, это Последний артефакт. С ним связано последнее действие.

Выбрасываем Последний артефакт.

Глубоко вздыхаем. Он нам трудно достался. Ничего, теперь он занял свое место.

Долго смотрим в ровную, зеленую даль моря, туда, где оно почти сливается с таким же зеленоватым вечерним небом.

Вы пришли.

Москва — Артек

1973–2013