Глава десятая. Предательство
1
— Ну, вот оно и Дегунино, — сказала Аша с гордой радостью, какой он давно не слышал в ее голосе — одна загнанность да слезы. — Как?
Губернатор постоял на крутой железнодорожной насыпи, с которой спускалась широкая тропа среди сочной травяной зелени. Далеко за лугом темнели вдоль всего горизонта приземистые дома: деревня была большая.
Пассажирских поездов здесь уже полгода не было — как же, дегунинский котел, район боевых действий. Эшелоны шли — с людьми, техникой, фронтовыми бригадами артистов, — но в эти эшелоны Бороздину с Ашей лучше было не соваться: их и на полустанках-то уже оглядывали подозрительно, портреты успели разослать везде… Последние пятнадцать километров они шли пешком по шпалам, уступая дорогу проносящимся к Дегунину эшелонам. Впрочем, и эшелон-то пронесся всего один: война выдыхалась.
От рельсов пахло гарью, мазутом, нагретым железом — но в Дегунине этот запах перебивался густым медвяным настоем, духом теплой, разморенной травы и бесчисленными цветами, прячущимися в ней. Аша легко, словно и не было четырехчасового перехода и четырехмесячной беременности, сбежала с насыпи к лугу и почти потерялась в нем. Губернатор шел следом. После долгих дождей трава вымахала почти в человеческий рост. На другом краю луга пятеро чуть видных косарей медленно, без напряжения срезали хрусткие податливые стебли. Косари что-то пели, но губернатор не разбирал слов. Над лугом стояло звонкое, счастливое шмелиное жужжание. Пчелы, осы, бабочки вились вокруг, одна бабочка села губернатору на плечо, снялась и улетела. Губернатор мог бы покляться, что она хихикнула.
— Господи, — вслух сказал Бороздин, — и чего не жить?
В самом деле, жить здесь было одно наслаждение. Воздух полнился сытой, плавной ленью. Бывают в России такие дни в разгар позднего лета, когда природа отдыхает от самого отдыха, пресытившись всеми видами работы, нарожавшись, наплодоносившись, назагоравшись; в такие дни становится ясно, что делать ничего не надо, ибо то, что надо, происходит само, а все остальное от лукавого. Природа лежала, покорно отдаваясь любому пришлецу, и пришлец радостно накидывался на это доступное, сонное благоденствие, — не подозревая о том, что нужен он только для его сохранения; здесь его примут, накормят, напоят, примут в себя и превратят в часть захваченной территории, на которой он уже будет не он, а что-то совсем другое. Здесь он и останется навеки, охваченный блаженством сонного оцепенения, сонной полдневной сытостью, опутанный сетями избытка; здесь личное его время прервется навеки, и никому он ничего не сделает. Можно, конечно, иногда схватиться с другим пришлецом — погнать его отсюда либо сбежать самому, — но деревня Дегунино так устроена, что ей от всего этого никогда ничего не сделается.
— Как дома я, — говорила Аша, идя впереди него по еле видневшейся луговой тропке. — Что за место, а? Ну что за место! Нигде больше ни травы такой, ни цветов таких…
Они прошли луг и дошли до огромной деревни, раскинувшейся по сложно переплетенным, извилистым улицам. Точного плана Дегунина никогда не мог составить ни один военачальник — обязательно обнаруживалась пара неучтенных домов, а иногда казалось, страшно сказать, что деревня двигалась, не стояла на месте: тут улица изогнулась, там дом переехал… Дегунинское пространство шутило странные шутки с гостями.
— Там за деревней дальше Дресва будет, — сказала Аша. — Речка. Она здесь начинается, далеко течет…
— Ты хоть знаешь, где дом-то бабкин?
— Это ты, может, чего не знаешь, — все так же гордо отвечала Аша. — Мне тут каждый забор родной…
Странно, что во всей деревне не слышалось собачьего лая: собаки лениво чесались, подходили к заборам, ласково смотрели на прохожих и отходили прочь, не дождавшись от них чего-то важного. Некоторым из них Аша шептала еле слышные ласковые слова — губернатор их не разбирал. Несколько раз им встретились люди. Аша им кивала, и они кивали в ответ, но ни слова не говорили. В воздухе запахло тревогой.
Дом, к которому они шли, ничем не отличался от прочих, кроме густого плюща, обвивавшего северную стену. В палисаднике цвело великое множество всего — георгины, золотые шары, крупные садовые колокольчики…
— Бабушка! — крикнула Аша. Ей никто не ответил.
— Никого, что ли, — сказала она скорее себе, чем Бороздину, и решительно толкнула незапертую калитку. Губернатор вошел следом. В доме завозились, но встречать никто не вышел.
— Бабушка! — громче и раздельнее крикнула Аша.
Странное дело: пока губернатор шел по дорожке, засыпанной крупными стружками, к дому ашиной бабушки, — ему казалось, что цветы вокруг расступаются перед ним с некоторой брезгливостью или ужасом, да и сама земля слегка проваливается под ногами, словно не желая выносить его на себе; впрочем, в дегунинской жаркой тиши, в августовском мареве и не такое привидится.
Между тем никто не выходил к ним, хотя губернатор и чувствовал устремленный на него пристальный, несколько испуганный взгляд; может быть, это смотрели обитатели приземистого дома, прильнувшие к окну, а может, бабочки или георгины.
Аша обернулась на него, и в ее глазах, только что сиявших счастьем гордости и родства, губернатор увидел отчаяние. Если к ним не выходили — значит, спасения в Дегунине не было.
— Может, никого нет? — спросил он.
— Всегда есть! — отозвалась она с упрямством безнадежности, отвергающей всякие утешения. — Я знаю. Это так всегда у нас.
Дверь неожиданно открылась, и на крыльце очутилась высокая старуха в темном платке и черно-лиловом тряпье.
— Заходите, — сказала она негромко.
2
— Под кем Дегунино сейчас? — спрашивала Аша.
— Да под южными вроде. Не поймешь у них, сама уж путаю.
— Ражие, утюжие?
— А кто знает. С колого боку рожие, с колого талыжие. На полоток расколешь, да и боровик намажешь. И никакого.
— Бабушка, что же делать мне?
— А что я знаю? Голод бы намолоть, так и колоб не тупился бы.
— А если на улок?
— Улок не улок, а затолок на коробок…
Аша уронила голову на руки. Она не плакала, сидела молча. Губернатор тоже боялся нарушить молчание. Перед ним стояла нетронутая чашка темного отвара — местный чай с кипреем и еще какими-то бодрящими травами, тварями…
— Ты-то что же думал? — спросила ашина бабка, поднимая на него кроткие глаза. — Ну, она дура молодая, понятно. А ты что ж?
— Я думал жениться на ней, — сказал губернатор. Ему странно было отчитываться перед туземкой, но он понимал, что от этой туземки зависит теперь все.
— Так ведь ты спросил бы хотя, какого она роду. Разве у вас не спрашивают, какого роду? У вас разве бывает так, чтобы не пойми на ком, не спросясь, жениться?
— Редко, — признал губернатор.
— Ну так что ж ты? Ведь ей никак с тобой нельзя, неужто не слышал?
— Откуда ему слышать, бабушка? — проговорила Аша. — Где про это написано?
— Ну а ты куда смотрела?
— На него смотрела, — сказала Аша.
Бабушка была ничем как будто не опасна — чутье на опасных людей губернатору не изменяло никогда; самым страшным в ней было именно это сознание своего бессилия, полная беспомощность. Аша шла сюда за решением своей участи, но здесь ничего не могли решить.
— Или ты не видишь, как все стало? — спросила ее бабушка.
— А что? Вроде все хорошо…
— Да что ж хорошего? В этом году ничто не родит. И яблонька не так родит. Дресва вон среди ровного дня шумит. Трава-то — видишь, какая? Разве в прошлом такая была? У Марфы корова целыми днями воет, у Акулины скворец слова забыл…
Аша снова опустила голову.
— Нельзя вам тут. А уйдешь ты за горы — и тоже не знаю. Тут что у нас, что в загорье — разницы нет, всяко коломок на боловок…
— Я уйду, — сказала Аша. — Мы отдохнем два дня и уйдем.
— Куда вы уйдете? Ищут вас везде, он же говорит, — бабушка кивнула на губернатора. — И по телевизиру я видала.
— Не найдут, — сказал губернатор. — Я к ЖД пойду. Они спрячут.
— Никуда они тебя не спрячут, — махнула рукой бабушка. — Главное, от земли ты куда спрячешься?
— Авось земля не встанет, — ответила Аша. Бабушка покачала головой.
— Я вечером старух соберу, — сказала она. — Сделать мы тебе ничего не можем, это ты, Аша, знаешь, у нас на своих сроду рука не поднялась. А и помочь, Аша, не могу, это уж как обловок на поплавок, как колоб на желоб…
— Да ведь ребенок это! — крикнула Аша. — Это ведь ребенок, что он всем вам сделает?!
— Он-то ничего не сделает, — сказала бабушка. — А про то, что ребенок… Ты знаешь хоть, какой он ребенок?
— Был бы не такой — я бы чуяла.
— Что ты чуешь сейчас? Ты мать, откуда тебе чуять? А я знаю. Ребенок тот будет не простой. У ребенка того зубы будут от рождения, волоса от рождения, и первым делом, как родится, он мать убьет и отца убьет. А потом всех убьет, и начало начнется.
— Как он убьет отца? — не поверил губернатор. — Не может ребенок отца убить…
— Этот все сможет, — испуганно сказала бабушка. — Этот как родится, тут уж делать нечего. Знала бы я — сказала бы ей когда еще. Да ведь кто знает? Сторож знает, а сторож за всем не уследит. И не знаю я, где сторож и какой он из себя. Приезжал вроде один, говорил, что ты придешь. Говорил, чтоб донесла ему. А больше не приезжал.
— Донесешь? — спросила Аша с вызовом.
— Ты знаешь, что не донесу. Да и он знал, он для порядку сказал. А может, и не сторож. Сказано же про сторожа: никому не ведомо. Ему иногда самому не ведомо.
— А спрячешь, если опять придет?
— Спрятать спрячу, а помогать не буду. И оставаться нельзя тебе. Сама подумай, что будет, если в Дегунине земля встанет. Где хочешь можно, хоть и там бы не надо… Но если у нас встанет, Аша, если у нас-то, что ж это будет, Аша!
Она в первый раз обняла внучку и прижала к себе ее голову.
— Ох, что ж за напасть напала, что ж за припасть припала… Как быть, как быть…
— Ничего, — сказала Аша тихо. — Я отдохну и уйду. А своих ты вечером все-таки собери.
— Соберу. Но ты не жди, не согласятся.
— Знаю, что не согласятся. Хоть повидаю их всех.
— Ладно, — сказала бабушка. — Спать идите с дороги. Вечером разбужу.
3
Вспоминая потом дегунинских старух, губернатор сам не очень понимал, что за странное чувство владело им в тот вечер. Он не боялся их, нет. В них не было ничего грозного. Это они его боялись.
За годы работы с коренным населением он успел понять о нем многое, но никогда не отдавал себе отчета в истинной мере его беспомощности. Оно в самом деле ничего не могло, когда дело касалось будущего. Жизнь коренного населения протекала в бесконечно тянущемся настоящем. На все вопросы о завтрашнем дне ответ был один — «Как Бог даст»; и Даждь-бог давал завтрашний день, а Жаждь-бог отбирал вчерашний, и не было случая, чтобы завтра не наступило; так что же о нем и беспокоиться? Перед будущим, вторгающимся в сегодняшний день, коренное население испытывало панический ужас. Аша несла в себе угрозу, угроза росла с каждым днем, остановить ее не было сил, убивать коренное население не умело — оно только жалось да отступало, сбивалось в жалкую кучку… И старухи, волчицы Дегунина, жрицы тайной полузабытой веры, были не сумрачные рослые весталки, а маленькие, кругленькие, с писклявыми голосами бабки, улыбавшиеся робко и заискивающе. И говорили они в точности как Стрешин и Рякин, дополняя и перебивая друг друга:
— И будет тот человек белый, волос его черный, глаз его карий.
— Глаз карий, волос мягкий.
— Уже с зубами родится.
— С зубами, с зубами. Зубищи — во!
— Смущение сделает.
— Вас убьет, а нам смущение сделает.
— Вот как родится, так сразу и убьет.
— Ладно, — прервала Аша. — Сама все знаю. А если уйду?
— Никак нельзя тебе уходить, — запищали бабки.
— Ты уйдешь, а он что ж?
— Он же все равно родится!
— Родится и смущение сделает.
— Волос будет черный, а глаз карий. Беспременно.
— Уже и так времена последние.
— Печка не печет, яблонька не блонит.
— Ай, страшно.
— Ай, страшно, страшно.
И так жалобно они пищали, так невыносимо причитали, что губернатор не смог больше этого слушать. Он хоть и скитался уже месяц, но не утратил еще начальственных интонаций и в доме у ашиной бабки чувствовал себя как хозяин.
— Будет! — прикрикнул он решительно. — Вы другое объясните. Чем вам ребенок опасен? Что такое будет, когда он родится?
Странная тишина была ему ответом. Туземки переглядывались и пожимали плечами.
— Этого мы знать не можем, губернатор.
— Не можем, гублинатор.
— Прости, блинатор.
— Это такое знание, что не дадено.
— Нельзя, и все. Если знать, то это другое. А это не знается.
— Это не знается и не говорится.
— Ладно, — не выдержал он. Его бесили эти крики, словно вокруг них с Ашей водили хоровод, и эта детская тупая беспомощность, сильнее которой, однако, ничего нельзя было придумать: это болото хоть кого засосало бы. — Мы завтра уйдем.
— Кто ж вас пустит?
— Ищут вас, ищут вас!
— Об этом не беспокойтесь, — сказал Бороздин. — В Дегунине сейчас хазары, так?
— Южные стоят, — запели свое бабки, — южные, южные…
— По дворам стоят…
— Нас не забижают, нет, не забижают…
— Обходительные такие.
— И те тоже обходительные. Все обходительные.
— Эти обходительные, а те обстоятельные. Те ходят, а те стоят.
— Где штаб у них? — спросил Бороздин.
— У Гали в избе, у Гали!
— По третьей улице пятый дом.
— Ну, пойду я, — сказал он решительно. Он уже куда угодно готов был идти, лишь бы не видеть эту толпу ласковых старух, чью отдельную от всего мира кроткую жизнь должен был разрушить его ребенок. В конце концов, Дегунино было сейчас под ЖДами. А именно к ЖДам он все это время и шел. Пока губернатор шел в штаб по пыльной, жаркой, пустой улице, вдоль дегунинских заборов, увитых плетьми вьюнкаберезки и бешеного огурца, вдоль вишневых садов и аккуратных огородов, ему все казалось, что эти сады и огороды смотрят на него с опаской, как на бешеную собаку, опасную, но обреченную. Он явился сюда нарушить дегунинский уют, и теперь от него надо было избавиться как можно скорее. Ему нечего было здесь делать. Его было здесь не надо. Он принес смущение. Хорошо, он уйдет. Может быть, его и Ашу смогут использовать ЖД. Может быть, их куда-то переправят.
Около большой, приземистой и просторной избы — пятого дома по третьей улице — он остановился. Часовой окликнул его.
— Я в штаб, — сказал Бороздин.
— По какому делу?
— Я русский губернатор, — сказал губернатор. — Я хочу сделать заявление о переходе на вашу сторону.