1
— Черт-те что, — повторил губернатор, совершенно успокоившись. Сходить с ума было положительно не из-за чего. Тревожило его по-настоящему только одно — да и то не тревожило, а так, вечный червячок внутри посасывал: во всяком триллере страшно не тогда, когда убивают, — это бы полбеды, жанр такой, — но когда убивают неумело. Страшно не просто получить письмо, написанное кровью, — но письмо детским почерком, с грамматическими ошибками. Во всей этой истории его пугала именно детскость, неуклюжесть попыток: его бездоказательно уверяли в ашиной неверности, его караулил с топором мужик, не умеющий нанести удара даже и в благоприятнейшей обстановке, когда враг явился без охраны и без спутника; в его окно метнули булыжник, как только там загорелся свет и обозначились силуэты, — но ясно же, что булыжником никого не убьешь… Он сумел вызвать в местном населении, которое сроду ничего не делало, кроме тупой сельхоз-работы, — не просто ненависть, а желание его убить, убрать; чтобы эта публика дошла до такого намерения — надо было в самом деле привести в действие серьезные силы. Это он понимал. Он не понимал только, почему дурацкая легенда о конце времен так живуча именно в сознании этого несчастного народа, — да, его область и так считалась обособленной, далекой от цивилизации, глухой даже по сибирским меркам, но как-никак двадцать первый век, второе его десятилетие… нельзя же, чтобы деградация после совка дошла до забвения школьных прописей! Победили коммунизм, спасибо, — все для того, чтобы очнулись древнейшие, забытые, тупые верования! Впрочем, если верили в Кашпировского и Белое братство, последнее он застал первокурсником, — почему не верить, что от их с Ашей брака родится антихрист? Вполне в русле здешних легенд. Вот, значит, как закончится равновесное качание двух богов. Не вечно бегать по кругу здешней истории. Придет человек из старого северного рода, встретит девушку-волка из другого старого рода, они познают друг друга, она понесет от него, — и тот, кто от них родится, положит конец обоим захватчикам, да и самому коренному населению. А потому никак нельзя, чтобы он рождался. Пока они были вместе, туземцы терпели, да большинство из них ничего и не знало; но стоило Аше поехать к бабушке и признаться в беременности (туземцы говорили — «в тягости», беременем у них называлась грибная корзина), как волки забеспокоились. Тут же прознали — откуда только, по какому телеграфу?! — что варяг того самого, северного рода.
— Почему ты не говорил мне? — спросила Аша с жалобным укором, действовавшим на него особенно неотразимо; он тут же чувствовал себя виноватым за все ее бывшие и будущие беды.
— Чего не говорил?!
— Что ты рюрикова корня.
— Господи, Аша! Откуда мне было знать, что это имеет значение! Я Кононов по отцу, никогда не носил этой фамилии, всю жизнь писался Бороздиным. Это фамилия отчима, мать вышла замуж, когда мне был год. Кононов никогда и не жил с нами, я понятия не имею, кто он такой…
— Что ж ты так, губернатор. Это же самый варяжский род. Конунг, конан — или не знаешь? Предводителев сын, вот оно что значит. Ты бы хоть мне сказал, я б к тебе на полок не пошла.
— На какой полок?
— Сто шагов, мера наша, — сказала она с виноватой улыбкой. — У вас переврали, говорят — «порог».
— Где же я это читал? — хмуро спросил губернатор. — Он полюбил местную ведьму, а ей с ним было нельзя. Ее за связь с человеком и свои проклянут, и деревенские камнями побьют… Вспомнил! «Олеся», да? Ты же, Ашка, начитанная девочка, только притворяешься дурой. В библиотеку небось ходишь, да? Вот дурак, как я сразу не отгадал. — Он улыбнулся, и она робко ответила ему — улыбка вышла кривая, жалкая, но он и ее принял за подтверждение. — Это чтобы я посерьезнее к вашим относился, да? Бедная моя, да я и так отношусь к тебе и твоим сказкам серьезнее некуда! Ведьма местная, надо же… Там тоже бабка была, все глупости говорила… Да таких сюжетов пропасть: полюбил паныч ведьму, а ведьму камнями закидали. Брось, хватит! Вот увидишь, сейчас этого поймают, что камнями тут разбросался, — окажется, что я какую-нибудь тяжбу не в его пользу решил. Погоди, увидишь…
Видимо, губернатор и впрямь обладал неким даром предвидения, необходимым для государственного человека: затрезвонил телефон на столе, и охрана доложила по внутреннему, что злоумышленник пойман, да не особенно, собственно, и убегал; что их оказалось двое; что оба они готовы предстать перед губернатором для снятия первичного допроса и впредь до особого распоряжения их толком не трогали.
— Ну, давайте, — сказал губернатор. — Вот увидишь сейчас. Я, кажется, даже знаю…
Предчувствие и тут не соврало ему. Охрана втолкнула в столовую Рякина и Стрешина, или Стрешина и Рякина, или Стряшина и Рекина — словом, сладкую парочку, полгода изводившую его тяжбой, а сегодня с утра (чувство — будто год назад) распотешившую божбой и дружбой.
— Драсти, губернатор, — сказал Стрешин.
— Драсти, драсти.
— Не серчай, губернатор.
— Прости, гублинатор.
— Оно так вышло.
— Вышло, чего уж.
— Нельзя тебе тут.
— Нельзя, нельзя.
— Полгода смотрим.
— Думаем, думаем.
— А сегодня поняли.
— Ты самый и есть.
— А ну молчать! — заорал губернатор. Рякин и Стрешин испуганно заткнулись. Охрана врала — их-таки потрепали при задержании: под глазом у того, что слева, набухал багровый фонарь, а у второго раздулось и пылало ухо, по которому некто от души засветил.
— Все время лопочут, — пожаловался телохранитель. — Ничего, посидят, подумают…
— Посидеть можно, — завел дуэт Рякин.
— Можно, можно.
— Теперь можно.
— Теперь все можно.
— Мы всем сказали.
— Всем, всем сказали…
— Что вы сказали?! — не выдержал губернатор. — Быстро, внятно и по одному.
— Вот она все скажет, — показал Стрешин на Ашу.
— Скажет, скажет, — подхватил Рякин.
— Она все знает.
— Теперь знает.
Губернатор обернулся на Ашу. Она сидела неподвижно, опустив глаза.
— Ты их знаешь?
— Знает, знает, — залопотал Стрешин, но телохранитель двинул его кулаком по затылку, и тот заткнулся.
Аша подняла на него полные слез глаза. Он понял, что это утвердительный ответ.
— Откуда? Кто они такие?
— Наши, — сказала она. — Из бабушкиной деревни.
— Они что, следили за тобой?
— Значит, следили, — сказала она.
— Вы со своей тяжбой идиотской за этим ко мне ходили? — спросил губернатор.
— Не за этим, не за этим, — испуганно проговорил Стрешин.
— У нас правда тяжба.
— Мы по делу, губернатор.
— По делу, гублинатор…
— Мы не следить, не следить…
— Нам нельзя следить…
— Мы люди маленькие, губернатор…
— Маленькие, гублинатор…
Телохранитель слегка столкнул Стрешина и Рякина лбами. Парный конферанс ненадолго стих.
— Они камень бросили? — спросил губернатор.
— Вот этот, — телохранитель вытолкнул вперед того, что стоял слева, черт его разберет, как зовут…
— Мы не в тебя, губернатор…
— И не в нее, гублинатор…
— Просто чтоб ты знал…
— Чтоб уехал.
— Дальше хуже будет…
— Земля поднимется!
— Нельзя, чтоб поднималась.
— Нельзя, гублинатор!
— Уже и земля? — язвительно спросил Бороздин. — Это что же, всем миром, что ли?
— Это хуже, — сказала Аша. — Они правду говорят, ты не знаешь. Земля в последний раз давно поднималась, старики не упомнят. Это наша земля, заговоренная. Если мы не уйдем — тут весь город посыплется.
— И село, и село, — закивал Стрешин.
— И лес, и лес, — зачастил Рякин.
— Ямы!
— Овраги!
— Реки!
— Горы!
— Тихо! — крикнула теперь уже Аша. Губернатор никогда не слышал у нее столь властного голоса и не предполагал, что она может так командовать. Туземцы испуганно притихли.
— Что я в тягости — вы знаете, — начала она решительно. — Теперь и ты, губернатор, знаешь. Я четвертый месяц молчу, пять осталось.
Губернатор только теперь вспомнил, что еще ничего ей не сказал о судьбе будущего ребенка — до того его поразила ашина вера в пророчество и само это пророчество, говорившее о нем; он никогда, конечно, не принимал всерьез такие вещи — но она была явно не в том состоянии, чтобы говорить с ней о радостях материнства и о его готовности если не заключить брак, то по крайней мере признать ребенка. Сначала надо было утешить, успокоить, а уж потом… Только теперь до него дошло главное в этой истории: она на четвертом месяце, а он ничего не замечал! Вот откуда эти слезы при виде заката, и страхи, и впечатлительность; он знал, что многие во время беременности и родов сходят с ума — вот почему она так поверила этой позорной ерунде… Врача, и немедленно! Он-то ее отучит от этих глупостей, объяснит их происхождение, — если найти хорошего специалиста, она быстро придет в себя.
— Я уйду, — продолжала она после недолгого молчания. — Но дитя мое убить я не дам, у меня не будет другого. Я свою судьбу знаю, у волков всегда так. Дитя не дам трогать. Убить дитя — дело страшное, толочное, соколобное. Кто бы он ни был, а он мой, и это уж мое дело — кто из него вырастет. Мать не захочет — дитя никогда злодеем не будет, за то я отвечу. С тобой, губернатор, я не уйду, нам нельзя вместе.
— Никуда ты не уйдешь, — начал губернатор.
— Молчи, слушай! Тут мои дела начались, тебе лезть нечего. Рожу — вернусь, за мной не ходи. Я одна пойду.
— Без моего разрешения отсюда никто не выйдет, — спокойно сказал губернатор. — Охрану предупредите там, — и он снял трубку внутреннего телефона. Телохранитель буркнул в рацию: «Первый! Седьмой, повышенная».
— Ты не знаешь, что будет, — с неожиданной мягкостью сказала Аша. — Ты не видел, как земля встает.
— Я всякое видел, — махнул рукой губернатор. — Без меня ты никуда не пойдешь, а я найду, куда тебя отправить. Надо будет — я готов и…
— Ох, благодетель! — протянула Аша. — Жениться хочет на местной, ай, молодец! Что теперь жениться? Ты все сделал, дальше моя забота. Сама виновата, не разглядела. Правду ты говорил — все выродилось. Да тебя и старые-то волки чуть не проглядели. Хорошо, эти братцы, — она кивнула на Стешина и Рякина, — заметили: не иначе, говорят, ты самый и есть. А я и не знала, что они к тебе ходят.
— Не хватало еще, чтоб ты всех знала, кто ко мне ходит, — угрюмо сказал губернатор. — Ладно. Проследите, чтобы этих сегодня же допросили, — держать отдельно от васьки, которого на Чайковского взяли. Сговорятся — никогда правды не узнаем. И насчет стекла распорядитесь там… Никита! Еще чай.
Никита бесшумно внес стакан в толстом серебряном подстаканнике с гербом.
— Пойдем со мной, Аша. Сегодня здесь останешься.
Она покорно подошла к нему, но на полдороге обернулась к охране.
— Думаете, я выйти не могу? Я осталась, чтобы с ним быть. Если земля встанет, плохо ему быть одному. А выйти я могу, дяденьки. Возьму и выйду, и ничего не сделаете. А, дядя Егор?
— Может, может, — закивал Стрешин.
— А ты что скажешь, дядя Кузьма?
— Может, она может, — подтвердил Рякин.
— И допрашивать их не надо, я сама про них все расскажу.
Губернатор, к вящему своему изумлению, увидел, что его личный телохранитель покорно кивает Аше.
— Спать отведете да накормите, — повелительно сказала она. — А ты, губернатор, прыгни.
— Куда прыгни? — тупо спросил Бороздин.
— Да хоть на месте. Можешь?
— Знаешь что, Аша, — очень тихо сказал губернатор, — ты все-таки не забывайся, хорошо? Не то я такое волчье слово скажу, что тебя и беременную выпорют.
— О как, — спокойно ответила Аша. — Мне бы, дуре, давно догадаться. Никакой моей власти над тобой нет. Лаской еще могу что-то, а командой — никак. Значит, ты самый и есть, давно бы поняла. Все случая не было — приказать да обломиться.
— Ладно, — сказал губернатор. — Время позднее. Идем спать.
— Смотри, губернатор, — сказала она. — Не жалуйся потом. И помни: если я пойму, что земля встает, — все равно уйду, у тебя надо мной тоже власти немного.
— Кое-какая есть, — возразил губернатор и за руку повел ее в спальню. Он знал, что к утру восстановит логику в пошатнувшейся картине мира и надумает, как быть с Ашей и с ребенком. Дождь усиливался, и резиденция, казалось, мелко вздрагивала под его внезапно налетающими порывами.