Гомель, Гомель

КИРОВА 28

Когда я был совсем маленький, умерла бабушка Лея.

На похороны меня не позвали – мама сказала: «Не надо травмировать ребёнка». Бабушку увезли в сером автобусе вместе со всей мишпухой.

Потом я сам чуть не умер. Мама сказала: «Повезло, что я, родился в рубашке».

Наша улица Кирова была самой шумной и пыльной в Гомеле. Мимо нашего дома везли новые трактора и комбайны с завода «ГомСельМаш», грохотали грузовики с камнями, ревели БелАЗы.

Огромные тополя в начале лета засыпали улицу пухом.

А изредка, гремя духовыми оркестрами, проходили похоронные процессии. Это было Событие!

Во дворе у нас всегда было интересно и весело: много детей и полно всяких развлечений. Сегодня, например, милиционер Даниленко, возле колонки режет свинью.

Мы стоим на порядочном расстоянии, и, хотя это очень страшно – глаз отвести не можем.

Бедная хрюшка визжит, пока они вяжут ей ноги, потом незнакомый дядька, втыкает в неё огромый нож, и они сливают кровь большой таз и паяльной лампой начинают палить ей щетину.

Вдруг, как будто, что-то забухло: БУМ БУМ. Затем издали чуть слышно раздалось траурное завывание труб. Валька первая сообразила, и бросилась на улицу: «Урааа! Пахароны!» И вся наша команда, включая сопливую малышню, с криками «УРРАА!», устремилась за ней. Пенсионеры тоже медленно встали с насиженных скамеек и, прихрамывая, направились за ворота. Где ты ещё увидишь живого покойника.

Мы бежим навстречу процессии. Впереди несут венки. Мы насчитали восемь. Дальше, медленно шагает духовой оркестр. «БУМ БУМ!». За оркестром медленно едет зелёная полуторка с опущенными бортами. В кузове, на прибитой простыне, лежит обтянутая красной матерей крышка гроба. Сам гроб с покойником несут на плечах восемь мужчин. Покойник страшный, белый-белый.

Валька отворачивается:

– Не могу это видеть!

– А зачем сама бежала, как угорелая?! Пойдём лучше свинью смотреть.

Родственники все в чёрном под руки ведут плачущую женщину, укутанную платком. Снова завывают трубы. Мы следуем за процессией. Она уже поравнялись с нашим домом. Открывается окно первого этажа, из него высовывается дядя Айзик, и, перекрывая грохот оркестра, кричит:

– Кто это?

Ему отвечают из толпы:

– Василенко. Парторг кирпичного завода!

Исаак захлопывает окно.

Родственники все в чёрном под руки ведут плачущую женщину, укутанную платком. Снова завывают трубы. Мы следуем за процессией. Она уже поравнялись с нашим домом. Открывается окно первого этажа, из него высовывается дядя Айзик, и, перекрывая грохот оркестра, кричит:

– Кто это?

Ему отвечают из толпы:

– Василенко. Парторг кирпичного завода!

Исаак захлопывает окно.

Дядя Миша-Нэпман в галошах на босу ногу с фуражкой в руке стоит у кирпичной тумбы.

– Борык, идите з Валей дадому, а то мертвяк прысніцца!

Я вспоминаю свой сегодняшний сон: я вхожу домой, а везде темно, и я вижу, что вдоль стен на полу сидят люди и молчат.

Меня передёргивает, и я сворачиваю во двор. Валька идёт за мной.

Мы с ней дружим с самого детства. Она хорошая, а её младший брат Толян – вор. Когда мы играли у меня дома, он набил моими игрушками полные шаровары и ушел, а потом Валька три раза приносила всё обратно. Если бы он попросил, я бы сам дал ему поиграть, потому что у меня много игрушек. Мне родственники дарят: радуются, что я выжил после перитонита. А мне, после операции, часто снятся страшные сны, я боюсь темноты, и мама говорит, что, я каждую ночь кричу.

Мишпуха

В детстве я очень любил праздники, особенно 1 Мая, и День Октябрьской Революции, потому что на Новый год, только пробьют куранты – меня сразу гонят в кровать, а сами сидят там и по-еврейски разговаривают.

А тут, сразу после парада, все приходят – и за стол, и меня спать никто не гонит. Они сами засыпают после еды, а я иду во двор играть. Ещё с собой кусок лэкаха несу. Со мной все пацаны во дворе любят закладываться, даже Колян. Он меня на три года старше, и говорит, что у нас «вкусные жыдовские пироги». За это он фигу у меня получит! Я лучше Вальке отдам. Я с Валькой дружу, хоть это она придумала, меня звать БЭРА. Услышала, когда тётя Зина меня звала обедать. «БЭРЭ ЛЭ! ИДИ КУШАТЬ». Теперь они все меня так зовут, кроме старших.

Родичи зовут меня Боренька, Миша-Нэпман – Борык, а Полина со второго подъезда зовёт меня – Байстрюк.

(Как деньги приходит у мамы занимать, так улыбается, а, когда во дворе – к ней лучше не подходи).

Стол в квартире у нас очень большой, скатерть до пола. Когда я был совсем маленьким, мы с моей подружкой Валей там играли в больницу. Я деревянными инструментами делал ей разные операции, пока мама не надрала мне уши.

Чтобы всем хватило места, Абраша и Вова-моряк, приносили кухонный стол, а между стульев клали толстые доски, только закрывали их газетами и заматывали покрывалами, чтобы в попу не вонзить занозы.

А мне ещё подкладывали две толстые энциклопедии, чтобы я сидел наравне со всеми.

Сейчас я перечислю всю нашу мишпоху, a если я кого-то забыл – вы меня поправьте: Мама, Аня, Люба, Абраша с Зиной, Мира с дядей Борей, Эдик (мой двоюродный брат) с Зиной и Майя, старшая Эдикина сестра с мужем Вовой, он раньше служил на Северном флоте (и я буду моряком, когда вырасту). Иногда приходит дядя Соломон с тётей Фирой. Он такой смешной лысый и толстые очки, а Фира злая.

Вот кажется и всё. И я, конечно.

Еды приготовлено столько, что можно лопнуть. И холодец, и оливье, и свекольный салат, и гифелта (это рыба такая с начинкой).

Потом бульон с кнейдлах (это маленькие печёные подушечки). Потом плов с мясом. У нас его все кушают с хреном. На закуску ещё дают чай, наполеон и лэках! Потом разлягутся на кроватях, как удавы, и храпят. Громче всех храпит Драбкин дядя Боря. Он всегда веселый, а на праздники, когда все садятся за стол, он соседу кулак под зад подставит, тот садится – и вскакивает, а он, как будто ни при чем: «Мишугенер, что с тобой?» Когда они хотят, чтобы я что-то не понял, всегда на идише говорят, но я всё равно понимаю, только притворяюсь, что я дурачок.

Однажды сидел в уголке и смотрел в книге картинки.

Вдруг в коридоре стали коты кричать, как будто кого-то режут. Абраша вошёл – меня не заметил, и так радостно на на всю квартиру: «Под лестницей кошки е@утса».

А потом меня заметил и рот себе ладошкой зажал. А я сделал вид, что совсем не понимаю, что это такое означает. А на самом деле, я уже давно всё знаю, мне Валька Даниленко всё объяснила, когда показывала фотокарточки, которые её батька-мент отобрал у цыганов и бродяг. Тоже мне, большое дело.

Дядя Абраша такой смешной. Полдня потом красный ходил, и громко всем говорил: «Под лестницей были бутсы БУЦЫ?» Какие ещё там бутсы?! Вроде, я не понимаю, что он делает. «Под перд@ж – не подберешь!» – так дядя Миша-Нэпман говорит.

У их подъезда уборная во дворе. Бедняги. Особенно зимой я их жалею. Сидеть на морозе с голой попой – тихий ужас!

Там в уборной с одной стороны мужская на две дырки, а с другой –женская. Он говорит, что женщины, когда пукают сразу кашлять начинают, а он им тогда свою поговорку через стенку.

Гарик Чаусский водил меня туда на экскурсию, посмотреть рисунки и дурацкие стишки. Там все стены исписаны.

Он сказал, что это извращенцы пишут. А сам одолжил, у плотника Моисея дрель, и дырок там насверлил. Вы бы слышали, как Моисей ругался! Одно приличное слово было – РЕШЕТО, остальные, даже повторять здесь не буду.

Гарик тоже еврей, он из нашего подъезда, старше меня на 5 лет и ходит в музыкальную школу. Но я его не люблю, потому что он обижает слабых. У меня, например, отобрал золотое кольцо, которое я нашёл, когда мы с дядей Абрашей ходили на парад. А кольцо было красивое, сверху три маленьких блестящих камушка. Я хотел его маме подарить, потому что у неё ни одного кольца нету. А он увидел кольцо, и говорит: «Дай посмотреть». Я конечно же дал – я не жадный. А он, потом говорит: «Какое кольцо? Ты что с ума сошёл?! Что ты выдумываешь?!» Знаете, как мне обидно было?!

Но я ему потом отомстил. У нас во дворе был подземный ход, вернее, он только так назывался, а вообще обычный проход между двумя сараями, узенький-узенький, только дети могли пройти. И там в одном пустом сарае у нас был штаб, где мы всегда собирались, когда играли в войну. Гарик там за досками прятал свою сигару.

А мы её с Толяном Белым, начинили спичечной серой. Три коробка использовали. Полыхнуло так, что я думал у Гарика нос сгорит.

Но он потом устроил допрос, как в гестапо, руки выкручивал, и Толян меня предал.

Гарик надавал мне кулаками в живот, я даже дышать не мог. А потом он ещё сигарной сажей мне нос и лоб испачкал.

Толяна я простил, мне его всегда было жалко – не повезло с родителями. Мать, Маша Васильевна – ещё ничего, а батька Вацик – польский алкоголик и хулиган. Пока он в тюрьме сидел, она мужиков водила, но никто её не осуждал, надо же было как-то детей кормить. Сами подумайте!

А этот, как вернулся, стал её бить и всё крушить. Напьется – морда красная, выбегает во двор в одной майке и стулом хрясь об забор. «Сука, – кричит, – Пся Крэв! (это по-польски – собачья кровь). Когда все стулья перебил, смотрим – радиолу тащит. Вот потеха! Все соседи вышли: всем интересно, чем кончится заваруха. Маша с дочкой на руках кричит: «Гад! Сволач!» Плачет навзрыд. А он и радиолу – ХРЯСЬ об землю.

Даже наша тётя Зина расстроилась. Говорит: «ИЗВЕРГ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО!» Она так всех плохих называет.

Абраша, когда мы домой вернулись сказал: «Мишугенэр гой», – и сел читать свою газету. А мама пошла к тёте Саре вызывать милицию. «Сколько можно терпеть этого хулигана?!»

Тогда я снова пошел во двор ждать ментов. А когда они приехали, этот дурак вышел с топором – они за пистолеты. Я надеялся, что будет перестрелка, как в кино, но не вышло. Они его скрутили и увезли. Больше я его не видел. Теперь вы понимаете почему я Толяна простил. А Гарика простил уже потом в Америке, когда он умер от алкоголизма.

Тайна рождения

Как я уже говорил, в нашем дворе на улице Кирова было полно детей, и, время от времени, появлялись новые.

А добиться от взрослых, откуда они берутся, было совершенно невозможно. Мы с моей подружкой Валей с ног сбились – у кого только не спрашивали. А в ответ получали только дурацкие выдумки: «аист приносит», «нашли в капусте». Что за глупость! За кого они нас принимают!

И вот, мама (наконец-то) мне признаётся, что дети РОЖДАЮТСЯ!!! Спасибо, мамулечка, большое!

Это я и без тебя знал! Мне это говорил и дядя Миша и плотник Масей.

Но, правда, все дальнейшие расспросы упирались, как в каменную стену: «подрастёшь узнаешь!» Что это, военная тайна, в конце концов?!! А если я сейчас хочу знать?! Что за секреты «царя небесного!?»

Мы не сдавались, и стали расспрашивать прохожих на улице. Никто не знает, или врут. Многие просто стороной обходят. А один дядька сказал такую глупость, что даже стыдно повторять: как-будто дети вылазят из письки(!!). Я даже засмеялся, а Валя сказала, что он Придурок. Мы уже замучились всех спрашивать, но тут, соседка Галя шла с работы, и дала дельный совет:

– Идите в родильный дом там и спросите.

– А у кого спрашивать? – поинтересовалась Валя.

– У врачей, конечно! Они роды принимают. Вот пусть они вам всё и расскажут.

Как нам это раньше не пришло в голову?! Главное, что этот Род Дом находился на нашей улице(!) всего лишь в трёх кварталах. Какие же мы недотепы!

Назавтра я взял из дома два куска хлеба с маслом и сахаром на дорогу, и ещё свою гармошку, которую мне подарил дядя Абраша. Это на случай, если станет скучно и мы присядем отдохнуть. Да и вообще, как в песне поётся: «Кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт!»

Мама была на работе, Аня думала, что мы гуляем во дворе, а мы отправились в путь. Прошли только два квартала и уже заспорили, кто пойдёт первым, задавать вопросы врачам.

Я был уверен, что она, потому что мужчины не рожают, это я точно знал.

В конце-концов всё решила считалка:

«Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана

Буду резать буду бить

Всё равно тебе водить!»

И, конечно же, она всё так специально подстроила, что я проиграл. Мы подошли к двери, где была надпись «ПРЫЁМНЫ ПАКОЙ». Там, возле скорой помощи стоял доктор с медсестрой и курили.

Я даже ни капельки не забоялся, хотя, вообще-то, врачей не люблю и обхожу за сто шагов. Однажды даже из поликлиники убежал, когда мама меня привела на осмотр. Сама напугала, что, если буду письку трогать – мне её доктор отрежет. Я же не знал, что мы на осмотр пришли, и решил, на всякий случай, скрыться, как разведчик. Потихоньку, потихоньку, ку-ку, туда-сюда, в сторонку, потом на улицу – и как дал дёру… Ещё эти врачи мне два раза живот резали – аппендицит, потом перинтонит. Так за что мне их любить?!

А у этих глаза были добрые, и они смеялись. Я сразу, гармошку перевесил на другое плечо и подошёл, как-будто здесь 30 раз бывал. И вежливо так говорю:

– Добрый день. Мы тут с Валей Даниленко пришли посмотреть, как тут у вас дети рожаются, а то ни от кого не добьёшься.

Доктор улыбнулся, потушил папиросу и говорит: «Пойдёмте со мной». И повёл нас знакомить с другими врачами, и всем говорил, что вот пришла парочка и интересуются. А все смеялись и ничего нам не показывали. Один дяденька доктор с бородой сказал: «Приходите годков так через 15, я вам всё подробненько покажу и расскажу».

Тут нам стало ясно, что они ничего нам не хотят объяснять, а просто над нами смеются.

Мы обиделись, и, раз они все такие, пошли, куда глаза глядят.

Шли-шли и оказались на железной дороге. Сначала сели на доски возле светофора и перекусили хлебом с сахаром из моих запасов, а потом пошли по шпалам в сторону столицы нашей родины. А, чтоб веселее было нам идти, я развернул гармонь, и мы запели нашу любимую:

«Ах путь-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бомбёжка любая,

А помирать нам рановато,

Есть у нас ещё дома дела!»

Мы бы точно дошли до Москвы, если бы нас один дядька-железнодорожник весь в мазуте и с молотком, грязный как чёрт, не остановил и не отвёл на вокзал в милицию.

А потом милицанеры нас на «чёрном воронке», как каких-то бандитов, отвезли обратно домой. Я-то легко отделался – в карцере немного посидел, а Вальку её батька ремнём отходил.

Но мы ему потом отомстили. Сперва хотели в пистолет песка насыпать (как в кино, чтоб пистолет взорвался), но в кобуре у него вместо пистолета оказались подсолнечные семки. Тогда мы пошли на двор, набрали сухих куриных какашек, и, пока он в сарае кормил свинью, смешали их с семками. Валька говорила, что потом он матом ругал какого-то Петровича, который его подсиживает.

А карцера я уже давно не боюсь! Раньше, когда был маленький – боялся темноты. Они меня запрут в уборной, потушат свет – и я сразу начинаю плакать.

А теперь уже не страшно: там сверху есть окно, и если посидеть немножко с закрытыми глазами – то потом уже совсем не темно.

Но я специально делаю вид, что плачу, как-будто мне очень страшно. Тогда они меня быстро освобождают, а я иду в спальню и ложусь лицом вниз на мамину кровать и вздрагиваю, как-будто рыдаю, чтобы они себя виноватыми чувствовали.

Так им и надо! Зачем скрывать от детей такие естественные вещи!

Ещё бы какать запретили.

Шпионские страсти

Первым человеком, который продемонстрировал мне настоящий женский зад был Толян Питковский по кличке «Белый». Мне исполнилось 5 лет, когда он с Коляном подошли ко мне во дворе и сообщили, что я уже достаточно взрослый, чтобы с ними «шпионить за бабами».

– Когда бабы возвращаются с работы, – сказал Толян, – они не идут в сортир, потому что там насрано на полу, а садятся прямо за зарослями полыни у забора, где Валькин батька выгуливает свинью».

«За забором мы сделаем засаду и будем оттуда шпионить», – добавил Колян.

Я был немного трусоват, но немедленно согласился – весьма интересно и почетно принять участие в таком рискованном и захватывающим мероприятии. Обойдя сараи с другой стороны, мы осторожно, как настоящие разведчики, вошли в свиной вольер, и остановились перед редким забором.

Здесь должен был состояться первый в моей жизни стриптиз!

Первым делом мы, подтащив к забору два кирпича, положили на них оторванную от сарая доску.

«Тут будет наш наблюдательный пункт!»

Когда начало смеркаться, мы заняли места в первом ряду. Забор был такой редкий, что в щель я бы мог свободно просунуть голову.

Нервно посмеиваясь, мы сидели довольно долго и, наслаждаясь запахами помойки и туалета, дождались выхода примадонны, когда со стороны ворот в серой фуфайке и сапогах показалсь соседка Лида Степановна со второго подъезда.

Тяжело ступая, она возвращалась с работы. Уверенно обогнув кусты полыни, она, удобно устроилась у забора задом к нам, присела, и, сняв штаны, прямо перед зрителями на расстоянии вытянутой руки тяжело вздохнула. Судя по всему, день выдался тяжёлый! Зрители в «правительственной ложе» застыли, загипнотизированные невиданным зрелищем.

Зажурчал ручей. Я первый раз в жизни видел такую большую и смешную жопу и, закрывая рот, с трудом сдерживался от смеха.

Колян, призывая к порядку, непрерывно толкал меня локтем в бок.

Но жопа не дремала, и провоцируя нас, неожиданно очень громко пукнула! Я прыснул, не в силах сдержать хохот! Толян подхватил.

– Ах вы, ссуки, – произнесла Лида Степановна, резко развернулась, и просунув руку в щель, схватила меня за рукав.

Я вырвался и мы, как стая диких бизонов, обгоняя друг друга, побежали в сторону низкого сарая, где, стараясь спасти свои бессмысленные жизни, цепляясь друг за друга, пытались взобраться на спасительную крышу. Это удалось только Коляну – он был постарше и половчей, а мы, с Белым, потерпев неудачу помчались в сторону второго подъезда.

Когда мы пробегали через двор и до укрытия в подъезде оставались какие-то секунды, боковым зрением я заметил, что моя мама, плавно, припадая на правый борт, медленно появляется из-за угла.

– Боря, что ты бегаешь, как ненормальный? – крикнула мама, заглянув в подъезд, куда мы за секунду ворвались.

– Тише! Мы играем в жмурки, – прошептал я из под лестницы, где мы притаились.

Этой ночью, я засыпал с убеждением, что никакая жопа не стоила тех переживаний!

Золотое дно

Несмотря на то, что мы родились и жили на одной улице Кирова и наши дома стояли напротив, встретились мы, только когда нам было по 6 лет, в подпольном хедере Боруха Цадкина на Крестьянской улице, куда привел меня дядя Абраша.

Лёньку привел его дед, чоповец, ветеран партии, орденоносец – Самуил Яковлевич Сиротка, прославившийся тем, что во время хрущевской Оттепели, когда были перебои с продуктами и за хлебом стояли очереди, пришел в райком партии и, бросив на стол свой партбилет, сказал: «Можете этой картонкой вытирать свою жопу!»

Он был признан ненормальным, избежал тюрьмы и лишь пару лет не дожил до перестройки. Там, в хедере и началась наша многолетняя дружба. Лёнька страстно учился еврейским премудростям и преуспел, меня же больше привлекала светская жизнь. Я любил играть с пацанами во дворе, кататься на велике или загорать на крыше.

Через год нашего учителя посадили за какие-то денежные махинации и хедер закрыли на неопределённое время. Но я был рад: будет больше времени для игр, к тому же, мы уже пошли в первый класс в обычную школу.

Про неё, я здесь рассказывать не буду, учебу я не любил, да и к

тому же, ходили мы в разные классы и встречались только во дворе.

Но я уже тогда заметил, что Лёнька, какой-то особенный: он был набожен, на шабес всегда посещал домашнюю синагогу Рейзмана на Пролетарской улице, и уже тогда начал скрупулезно изучать иврит. Когда учителя вызывали его к доске – он закатывал глаза и многозначительно произносил: «Барух ашем!» – и только потом поднимался из-за парты. При этом у него было великолепное чувство юмора, и он умел придумывать смешные истории, поступать и мыслить неординарно. Например, тому времени принадлежит его оригинальная Теория Классификации Духанов. «Женский тохес, – говорил он, – мы будем называть духаном и, чтоб враги не догадались, классифицировать в зависимости от размеров музыкальными терминами – скрипка, альт, баритон, бас и контрабас, а Симу Штурмбант мы будем называть басовой контрабас».

Тогда же он, пользуюсь исключительно учебником по акушерству, научился виртуозно рисовать голых женщин и сочинять весёлые песенки.

Я думаю, что нас с Лёнькой больше всего сблизила самозабвенная любовь к рисованию. Когда нам было лет по 15, мы на пару, так расписали свежевыбеленный общественный туалет образами голых женщин, птиц, похабными стихотворениями и изречениями на ивртте, что наш сосед, плотник Моисей, после его посещения воскликнул: «Вейсмир! Скажите мне, кто это сделал, и я вырву ему руки и ноги!».

Тем не менее наш труд всё же был по достоинству оценен настоящими знатоками и в наш сортир как в Эрмитаж со всего города повадились ходить любители настенной живописи.

Но если в моём доме тяга к искусству поощрялось, и я уже в шестом классе начал посещать художественную студию при дворце пионеров, то у Лёньки было всё наоборот: «Что за выдумки, – возмущалась Броня, – все художники извращенцы! Только через мой труп!» «Послушай, поц, – резюмировал Дед, – рисовать картинки, голодать, жить на чердаке или в подвале, это не дело! Каждый еврей должен найти своё золотое дно. Как ты не упирайся – мы сделаем из тебя человека!»

Не знаю как, но им это удалось, и Лёня в 15 лет уже оказался учеником часового мастера, а вскоре уверенно сидел за лупой и самостоятельно копался в часовых механизмах.

Его просто разрывало на куски: душа стремилась к богу, сердце тянулось к искусству, а ногами он пытался нащупать золотое дно, о котором ему постоянно напоминали дома! Надо признаться, что золотое дно в Гомеле искали все. Разве что кроме моих дяди Абраши и мамы. У нас в семье ставились высокие цели.

Вскоре я узнал, что Лёня пошёл учиться на зубного техника.

«О, я так и знала! Поближе к золоту», – с завистью сказала соседка Роза. Но творческие струны продолжали вибрировать в его душе: это было время расцвета его Ренессанса. Именно тогда он, под псевдонимом «Кайн», создал в Гомеле группировку бродячих поэтов «Кабыздохи», в которую вошли известные в Гомеле романтики Феринанд (Борис Сильверман), Абель (Алик Белини), Сенька (Семён Бессемейный) и Лючиано (автор этих строк).

В это время в союзе в моду вошли золотые фиксы, и Каин резво начал удовлетворять спрос фиксами из бериллиевой бронзы и очень неплохо заработал. Стал франтом – купил чехословацкую шляпу с приплюснутой тульей и отпустил усы.

Когда же, на зависть всему Гомельскому пляжу, он появился с загадочной татуировкой на бедре (индеец томагавком убивающий змею), на него стали заглядываться молодые еврейки. За эту татуировку Броня устроила скандал на всю улицу Кирова: «В кого ты такой ганеф уродился! Чтоб мои глаза тебя не видели!»

Не знаю, как сейчас, но тогда в Гомеле существовала проблема с сексом: для того, чтобы вступить в интимные отношения, нужно было сначала сводить девушку в ЗАГС.

Нам приходилось терпеть, занимаясь самообслуживанием, но Лёнька, направил свою энергию в верном направлении: измученный ночными извержениями, он сочинил столь любимый Гомельчанами эротический романс «Лобзал я грудь в порыве сладострастия», а также множество других популярных в Гомеле сексуальных шлягеров и куплетов.

Утром он принимал заказы в часовой мастерской, днем посещал курсы зубных техников, а вечерами в кругу поэтов-единомышленников предавался в портовых кабаках богемным утехам.

Но по-прежнему посещал синагогу, а на шабес, (по его словам), никогда не дрочил.

Тогда же я сочинил на него эпиграмму, которую исполнял на известную всем мелодию:

«Я вам честно сказать хочу,

По субботам я больше не драчу,

А одеваю свой розовый фрак

И выхожу на Бродвэй просто так»...

Бродвэем в Гомеле считалась улица Советская.

Там возле почты собирались молодые евреи, прогуливаясь взад и вперёд, обсуждали выдуманные любовные проказы, всевозможные способы быстрого обогащения, и размеры духанов.

В это время я уже учился в Ленинграде и с трудом, вырвавшись из рук любимых родственников, нашел кабыздохов на нашем секретном месте – в гомельском парке, который, как скажет Вам каждый гомельчанин, занимает второе место в мире по разнообразию флоры и фауны (после Рио-де-Жанейро).

Кабыздохи были в полном составе: Каин в пресловутой приплюснутой шляпе, опершись ногой о скамейку, отчаянно бренчал на расстроенной гитаре, Абель и Сенька завывали как мартовские коты, а красный от напряжения Фердинанд с бутылкой плодово-ягодного вина в руке, картавя и надрывая глотку, самозабвенно исполнял песню Высоцкого: «Но парррус, поррррррвали парррус! Каюсь! Каюсь! Каюсь!» Буква Р клокотала в его горле, как будто он хочет избавиться от ангины.

Тогда же я узнал, что Лёнька женат на еврейской красавице, дочке секретаря парторганизации большого завода и, к тому же, уже учится белорусском университете на экономическом отделении.

«Будущее за экономистами, – сказал он!» И был прав! Мир начинал меняться. Газеты к замелькали словами: «Перестройка, Горбачев, кооперативы». К тому времени он уже заочно закончил ещё и полиграфический институт, и воодушевленно начал печатать на сумки и календари изображения популярных актеров. Это приносило стабильные заработки, но рубли постоянно теряли ценность по отношению к доллару.

Он развелся и отправился туда, где за работу платят твердой валютой.

Теперь он живет в Торонто и, если у вас сломаются часы – идите к нему! Если вы вы хотите вставить зубы – он поможет. Написать песню ко дню рождения тёти Сары, нарисовать иллюстрацию в журнал, получить совет по экономике – это всё к нему!

Но особенно не настаивайте – он очень занятый человек, у него даже нет времени смотреть телевизор, да и телевизора самого нет.

Всё время он проводит в синагоге, изучая Талмуд и Тору.

Так пожелаем же моему другу любви и здоровья, чтобы он мог духовно совершенствоваться и радовать нас своими талантами. Борух Ашем!

The end

Голубой огонёк

Первый раз я увидел телевизор, когда мне было десять лет. И кто, по-вашему, приобрёл этот волшебный ящик? Вы, наверное, думаете, что прокурор города Верховцев, со второго этажа, Или, может, Рыскин, директор комбината «Спартак?» или, главный инженер Муромцев, которого Миша-Нэпман, за его военный френч, называет «сталинский сокол?» Вы ошибаетесь во всех трёх случаях!

Первым в нашем подъезде приобрёл телевизор шофёр Феликс Бабушкин, сын Сары Борисовны и инвалида войны Арона Исааковича Бабушкина. Он его купил для больного отца.

Феликс ездил на полуторке и, как говорили соседи, «имел копейку на стороне». Он был хороший сын, работал с утра до вечера, не пил, экономил деньги, и вот всё-таки, купил!

Его отец Арон Исаакович долго и мучительно умирал. Он не мог даже подняться с кровати. Кроме тяжёлого ранения, у него был был диабет и гангрена, и ему постепенно, по частям ампутировали ноги. Сара Борисовна – плохо говорила по-русски, но хорошо делала перевязки, выносила судно и экономно вела хозяйство: стирала бинты, готовила еду, и на праздники пекла вкусный лэках.

Она была подслеповата, сильно картавила, носила длинную до пола юбку, засаленный фартук, выцветшую вязаную безрукавку поверх серой блузки, которая ей, наверное, досталось от бабушки. Морщинистое усатое лицо, в толстых лупах очков – она выглядела непривлекательно, но у неё была очень добрая душа, и она никому не отказывала посмотреть на телевизор.

Гомельский телецентр тогда транслировал передачи с семи до десяти вечера, и, чтобы занять лучшие места, уже за 20 минут до начала у дверей их квартиры выстраивались нетерпеливые зрители.

Они приносили с собой стулья и семечки. За 10 минут Сара Борисовна открывала дверь, и пускала зрителей в смотровую.

В кинозале у стены стояла железная кровать с никелированными шариками, на которой лежал больной. От него пахло йодом и гноем, но это никого не смущало.

Какая нам была разница, когда ЧУДО, накрытое вышитой салфеткой, стоит в противоположном углу.

Из кухни пахнет борщом и мылом: тётя Сара недавно стирала бинты многоразового использования.

Зрители, стараясь не шуметь, не перекрывая обзор больному, расставляют стулья и рассаживаются полукругом в конце комнаты. Миша-Нэпман осыпает тёте Саре щедрую порцию жареных семечек.

« Плювате на пол», – разрешает хозяйка, – я потом уберу.

Щурясь через свои толстые очки, она садится на маленькой табуреточке перед самым телевизором и кушает семечки. Если больному надо подать папиросы или воду, она всегда под рукой.

Наступает торжественная минута: Сарра Борисовна снимает с телевизора салфетку, закрывает форточку, чтобы шум со двора не мешал наслаждаться зрелищем, и нажимает заветую кнопку.

Ещё пять минут на экране стоит рамка настройки: кружок с палочками и цифрами. Возбужденные зрители перешептываются... и вот, наконец, на экране появляется диктор – женщина со строгим лицом и высокой причёской. Моя мама называет эту причёску «вшивый домик».

Женщина читает по-белорусски новости с полей, рассказывает о страданиях африканского народа, о мучениях борца за свободу Патриса Лумумбы, и зверствах американских империалистов.

Затем, объявляют программу на вечер:

7.20 – Мастацкая самадзейнасць ансамбля гомельскага палаца чыгуначнікаў імя Леніна.

8.20 – Апошнія навіны.

8.40 – Кінакарціна Подзвіг Выведніка!» (Подвиг разведчика)

Мы оживлённо переглядываемся. Гарик толкает меня локтем в бок. «Ура! – кричу я про себя. Вот это удача!» Самадеятельность смотреть скучно – мы её видели уже 20 раз, но несмотря на то, что в комнате ужасно душно, никто не торопится уходить, за спиной уже стоят желающие занять освободившиеся места.

Хозяйке тоже жарко. Она периодически встаёт, заслоняя экран, и встряхивает юбку, та поднимается и оседает как большой парашют.

Гарик, зажав пальцами нос, наклоняется ко мне и говорит: «Опять очередное проветривание!» Я закрываю рот ладошкой, чтобы не рассмеяться. Больной закуривает папиросу, мы безропотно терпим этот букет ароматов. Мы хотим посмотреть кино.

К сожалению, досмотреть не удаётся: больному становится плохо он стонет. Сара Борисовна безапелляционно выключает телевизор. Разочарованные зрители, вполголоса делясь впечатлениями, расходятся по квартирам.

Я слышу, как приезжает скорая. Мама выглядывает за дверь.

«Опять увезли», – говорит она вполголоса тёте Ане.

Я слышу, как они вдвоём выходят в коридор, и там, на идиш успокаивают плачущую Сару Борисовну.

Я понимаю почти всё, что они говорят. Слова приятно щекочут мой слух, и я засыпаю.

Через пару дней мы с пацанами во дворе играем в «чижика». Чижик – кусок палки с закругленными концами взлетает вверх и мы, сломя голову, разбегаемся прятаться по двору. Мы с Валькой Даниленко бежим за сараи, и краем глаза я замечаю Сару Борисовну, она вышла во двор и устроилась на скамеечке возле своего окна погреться на весеннем солнце. Мы уже два дня не ходили на телевизор, и Валька посылает меня разведать обстановку.

– Добрый день Сара Борисовна! – преувеличенно вежливо говорю я.

– Бора, это ты? – картавит она и щурится через очки.

– Я, тётя Сара.

– Вос герцах?

– Как здоровье дяди Арона?

– Азохен вей, – вздыхает она, – А финфстерер ёр! Чтоб нашим врагам было такое здоровье.

Здесь я плавно подхожу к основному вопросу.

– Можно мы сегодня придем на телевизор?

– Канешна, прыходите.

– А что сегодня у Вас по телевизору?

– Кахэйналёт! Терпеть не могу! – она сплевывает под ноги.

– Это что, кино такое? – спрашиваю я возбужденно.

– КАХЭЙНАЛЁТ! Мишуге гои с палками.

Слова НАЛЁТ и неизвестное КОХЭЙ не дают мне покоя.

Я строю предположения, и делюсь ими с друзьями: «Для слепой еврейки и рыцарь с мечом покажется гоем с палкой». В предвкушении удивительного зрелища мы, как мушкетеры, сражаеися деревянными шпагами, и с нетерпением дожидаемся вечера.

Но нас ждёт тяжелое разочарование!

«Всехный»

Говорить я начал очень рано, и в полтора года уже разговаривал, как взрослый, и даже знал несколько слов по-еврейски. Тётя Аня, например, звала меня «Шэпшелэ» –это значит овечка. А тётя Зина часто говорит слово «гер уф», чтобы что-то прекратили. Правда, по-еврейски говорить можно только дома – это домашний язык. К тому же я могу ещё по-белорусски. А по-польски знаю только «Вытчи дупу!» – так кричал дядя Соломон, когда был маленький, , чтобы ему вытерли попу. Его няня была полька, её звали Адольфовна и по-русски она не говорила.

Видимо, благодаря моим лингвистическим способностям, и связям тёти Зины, меня «по блату» приняли в детский сад. И вот, я стою на стуле, и мама одевает на меня новую, перешитую из дяди Абрашиной курточку, тёплые штаны и завязывает ботинки. А я ей рассказываю, что раньше, пока я не родился, я был военным и погиб, спасая кого-то на пожаре.

Мама смеётся и убеждает меня, что это мне приснилось, или я видел это в кино. Сегодня я первый раз пойду в детский сад, и, категорически, не хочу одевать фартук. «Ты испячкаешь новую кофту. Одевай немедленно!» Я, ни за что не хочу, мотивируя тем, что дети будут дразниться, пока дядя Абраша не прибегнул к военной хитрости:

– Странно, – говорит он, никому не обращаюсь, – Все солдаты и офицеры носят фартуки, и только наш Боря, капризничает, как маленький.

Поддавшись на Абрашину хитрость, я даю одеть на себя этот военный атрибут. Мама застегивает на мне зимнее пальто с варежками на верёвке. Коричневую мутоновую шапочку завязывает под подбородком, и всё это перематывает тёплым бабушкиным платком.

На улице холодно.

Дядя Абраша тащит саночки и декламирует свой любимый стишок:

– Тюли-тюли-тюли,

А собаки в июле.

Этот стишок я выучил давно, и знаю ещё очень много стихов, и даже один нехороший (меня ему научил Колян со второго подъезда).

Дома на праздник, когда меня ставят на стульчик, я читаю только хороший стих, про мальчика Боба, и все очень смеются.

Мальчик Боб, своей лошадке

Дал кусочек шоколадки

А она закрыла рот

И шоколадку не берёт!

Мальчик Боб

Стукнул себя в лоб,

И из комода у дверей

Тащит ножницы скорей.

Распорол живот лошадке,

Всунул ломтик шоколадки,

И сказал: «Не хочешь в рот?!

Положу тебе в живот!»

– Но, лошадка, – подгоняю я дядю Абрашу.

Из моего рта идут клубы пара. В детском саду мне сперва не нравилась, я даже вначале плакал, а потом, когда я влюбился – понравилось.

Девочку звали Ася, и в тихий час, когда нас укладывали на деревянные раскладушки, мы всегда ложились рядом.

Ася любила, когда я лазил рукой к ней под одеяло и там трогал разные секретные места. А наша воспитательница была противная, и всегда ходила, и проверяла, чтобы никто к друг другу не лазил. Чтобы лазить нужно было, соединив два одеяла, сделать «подземный» ход.

Однажды я только залез туда рукой, как вижу – Зинаида Павловна крадётся к нам, как шпионка.

Я сощурил глаза и начал храпеть, как будто уже давно сплю, а сам потихонечку, втянул руку обратно.

Мы евреи очень хитрые, так все гои говорят. Воспиталка подкралась, и со всей силы, как трахнет рукой по «подземному» ходу – а там только деревяшка!!

А я сплю себе понарошку, как-будто ничего не заметил, и она, злющая, ушла. И потом всё это мне припомнила, когда я детей научил тому, нехорошему стихотворению.

Мы тогда сидели на горшках, и я прочитал им этот стишок:

«Царь царицу взял за цыцу

И отвел её в больницу.

А в больнице приказали,

Чтоб ей цыцу оторвали».

Детям понравилось, но они были глупые, хотя и старше меня, и рассказали этот стишок дома. А их родители, тоже оказались «недалекие люди», и пришли жаловаться в детский сад.

За это я и поплатился!

«Это возмутительно! Где он воспитывался?» – кричала воспитательница. И меня выгнали, чтобы я «не развращал» детей.

Тоже мне, дура набитая! На новый год заставила нас разучить такую глупую песню, что мне даже стыдно было её петь:

«Шёл козёл по лесу, по лесу,

Нашёл козёл принцессу, принцессу

Давай коза попрыгаем, попрыгаем

И ножками подрыгаем, подрыгаем».

Наверное, сама придумала!

Из-за воспиталки маме пришлось уйти с работы, потому что со мной некому было сидеть: бабушка Лея уже умерла, Абраша работал в БУПЕ, Зина и Аня в бухгалтериях, Люба была кастелянша в гостинице.

Вобщем, я всем навредил своими стихами.

Но меня всё равно любили, потому что у них не было своих детей. И когда меня спрашивали: «Чей ты?» – я всегда, чтобы никого не обидеть говорил: «всехный».

И скажу вам по секрету, что мне дома нравилось гораздо больше, чем в этом противном садике.

Гомельские страдания

Её звали Роза Крэнцель. Ей было двадцать два. Она работала в фотостудии на проспекте Ленина, была похожа на итальянскую артистку Монику Витти и уже успела побывать замужем.

Мне было 18. Я закончил школу, успел провалить экзамены в Ленинградский радиотехнический институт и уже почти год работал возле базара в портретном цехе, куда по большому блату меня устроила тётя Зина.

С Розой я познакомился на пароходе, во время экскурсии в Киев, организованной для нас администрацей фабрики бытовых услуг.

День был прекрасный, светило солнце, пароходные лопасти вертелись, мимо проплывали поросшие ивняком берега реки Сож. Пассажиры на палубе закусывали азербайджанский портвейн прихвачеными из дома колбасами, варёной курицей, отварными яйцами и овощами. Пароход гудел, пускал дым, а из динамиков раздавались популярные мелодии советских композиторов. Настроение у всех было приподнятое.

Её я заметил еще при посадке, когда она поднималась по трапу.

Сейчас, стоя с подругой у поручней на корме, она смеялась, а её светлое крепдышиновое платье немного просвечивалось на солнце.

Я не мог отвести взгляд от её лица, фигуры и стройных ног.

В конце концов, набравшись смелости, я подошёл к ней и с фальшивыми интонациями провинциального ловеласа предложил распить в нашей компании бутылочку «французского кальвадоса», о котором я вычитал у Ремарка.

Мы шутили, смеялись, пили портвейн, а, когда солнце село, долго и страстно целовались в проходе у поручней. Моё сердце трепетало в предчувствии перемен.

От той поездки в памяти осталось ощущение счастья: лунный свет, блеск карих глаз, яркий майский полдень, широта киевских проспектов, блеск золоченых куполов и темнота подземелья киевской лавры. Там в темноте, подкравшись сзади, я поцеловал ее в шею.

По возвращении, я назначил встречу в знаменитом гомельском парке. Сводил её в кафе «Грот», где мы выпили по бокалу шампанского и съели мороженое, а потом снова целовались в темной аллее.

Я провожал её, держась за тонкую талию до калитки в Привокзальном тупике, где мы снова страстно целовались. Так продолжалось почти всё лето. Судя по всему, у Розы на меня были определенные планы: она держала меня на коротком поводке и не позволяла заходить слишком далеко: в Гомеле ЭТО было не принято…

Максимум, что мне было позволено – это в темноте, дрожа от страсти, забраться рукой и манипулировать в её влажных трусиках.

Но я неизменно уходил с томлением в сердце и распухшими от многочасовой эрекции яичками.

Я боялся знакомить её со своими друзьями – её могли отбить. Особенно я опасался Бэди Каминского: во-первых, он был красавец, хорошо играл на гитаре и когда он пел «Журавлей», все наши девушки млели у его ног. В него влюбилась даже местная красавица Валя Даниленко.

У Бори Хлевнера были чёрные глаза с такими длинными ресницами, что в него влюблялись и некоторые мужчины.

Позняков – тот и вовсе всеобщий любимец – виртуозно играл на баяне, а у Зерницкого был так хорошо подвешен язык, что он мог уболтать кого угодно, даже без портвейна. Поэтому я не выводил Розу на Бродвей, а почтамт, где собирались все кабздохи, обходил за два квартала, опасаясь нежелательных встреч.

В июле я уехал поступать в Ленинград в художественное училище, откуда вернуться победителем.

Был выходной. Убежав от навязчивых родственников, я пришёл на Привокзальный тупик.

На скамейке у нашей калитки сидел Евсей Аронович, её дед.

Лысый, в грязной голубой рубашке от кальсон, в спущенных подтяжках, с недельной седой щетиной, он был похож на базарного биндюжника. От него пахло домашним вином и табаком. Он курил «Памир» и равнодушно смотрел перед собой выцветшими глазами, хотя смотреть там было и не на что: грязная улица, куры, засохшая лужа, заборы, крыши ветхих домишек, верхушки фруктовых деревьев. Все пыльное и бесцветное. Шагал это романтизировал, а на самом деле – беднота и скука.

– Здравствуйте.... Роза дома? Осторожно спросил я.

– А? Кавалер. Очнулся он.

– Иди. Там она.

Когда я сообщил Розе радостную новость, что я поступил и буду театральным художником, она заплакала. «Если был человек, который хотел, чтобы ты не поступил – так это была я!» – сказала она.

Мы встречались ещё почти два месяца, но больше не ходили в парк. Позже я понял, что Роза перестала на меня расчитывать, уже готовила себе запасной аэродром и не хотела, чтобы её видели с молодым человеком.

Мы встречались под вечер у неё в саду, где, сидя за столом под грушей, курили и пили вино с её тётей Аллой и тётиным кавалером.

Тёте было уже далеко за 30 и, по гомельским меркам, она считалась уже залежалым товаром. Она была очень маленького роста, примерно метр тридцать. Под стать ей был и кавалер.

Его звали Наумчик, он был дамский мастер и ходил на высоких каблуках, которые делали его ненамного выше Аллы.

С еврейской завивкой «на гвоздик» косым пробором, модными бакенбардами и тоненькими усиками он, как говорила Роза, «дурил тёте голову и не хотел брать ответственность». Он рассказывал еврейские майсы, капризничал и требовал к себе специального отношения. Тётя выбивалась из сил, ублажая его, но кавалер явно не торопился под венец.

Когда совсем темнело, мы с Розой отправлялись за калитку и, сидя на заветной скамейке, предавались любовным утехам. Но она умело отражала все мои попытки зайти дальше установленной нормы.

Всё произошло за пару дней до моего отъезда. Как обычно, мы сидели в саду под грушей. Роза и Алла пожарили яичницу с колбасой, принесли банку малосольных огурцов и запотевшую бутылку водки из холодильника. Мы выпили и Наумчик, захмелев, начал капризничать.

Он снял свои румынские туфли с набитыми каблуками, влез на грушу и начал на идиш нараспев декламировать дурацкие частушки:

«А клэйнер мэйдл райзл,

Крихт них мир ин гейзн!

Их балден мир а вайзен

А пэцелэ а найзен».

Тут пошёл дождь, мы занесли стол обратно в кухню, Наумчику пришлось слезть, и он пошёл тискать тётю в её спальню.

Роза открыла сарай, мы уселись на старом продавленном диване и под шум дождя начали целоваться. Тут началась настоящая гроза и всё произошло, как-то само собой. Я помню запах мокрого сада, её стройную фигуру в свете молний, чёрный треугольник лобка, блестящие глаза и стук капель по крыше.

Я возвращался домой под утро, по проспекту Победы, шлепая по лужам, окрылённый и подавленный. Завтра я должен буду езжать в Ленинград – скоро начнутся занятия.

На вокзал она не пришла. Меня провожали мама и тётя Аня. Поезд дернулся, я смотрел на них из окна.

Они были старые, маленькие и совсем седые. Ветер развевал их волосы и они были похожи на два одуванчика.

Казалось, вот-вот, ещё один порыв ветра, белые волоски разлетятся, и... я останусь один, совсем один. Мимо проплыл вокзал. Чтобы не заплакать я отвернулся.

Роза не выходила у меня из головы. Я написал ей несколько писем, но ответа не получил.

Весь семестр я ужасно страдал и даже не обращал внимания на девочек, которых в нашем училище было много.

Больше я её никогда не встречал.

Когда я приехал домой на каникулы я узнал, что Роза вышла замуж за хорошего еврейского парня. Я горько переживал эту тяжелую потерю, плакал тайком и бродил по улицам в надежде на случайную встречу.

Меня утешила Любаша Герман с Пролетарской улицы. Горячая штучка, с которой я познакомился в ресторане «Заря». Люба была не такая красивая, как Роза, но она была приличная девушка и, храня свою девственность, как зеницу ока, обходилась другими способами, удовлетворяя меня, как могла.

Через много лет, вернувшись в Гомель проведать родных, когда я уже имел в Ленинграде подпольный цех и хорошо зарабатывал, я снова очутился в ресторане «Заря» и встретил Любу. Она была с подругой и выглядела немножко потрёпанной и уставшей. Я пригласил их за свой столик, угостил вином, и Люба рассказала мне, что Роза с мужем давно живут, в Израиле, что у них родился сын и всё хорошо, а потом попросила у меня 5 рублей.

В память о её любвеобильном сердце и нашей тайной связи, я дал ей двадцатку. Люба просияла и пригласила меня к себе продолжить праздник. Но я вежливо отказался, сославшись на головную боль.

Тогда я уже нашёл своего ангела, любимую, единственную неповторимую Танюшу, с которой живу, и по сей день люблю её также, как и при нашей первой встрече.

Объезд

В начале января Борис полетел в Гомель навестить родные могилы. Тётя Аня умерла лет пять назад, а мама в ноябре, но тогда он не сумел вовремя купить билеты и маму похоронили без него.

Борис вспомнил, как напился в тот вечер, перекладывая старые фотографии, с которых на него смотрели родные знакомые лица. Он вспомнил, как в прошлый свой приезд рыдал, глядя в темные окна своей бывшей квартиры. Было поздно, и мама уже спала, а тёти Ани к тому времени уже не было в живых. Он вспомнил, как на следующий день рассказывал маме о своей жизни, а она, не узнавая, обращалась к нему на Вы. До боли родное лицо, седые редкие волосы, и немного виноватый взгляд: она стеснялась, что не узнаёт этого небритого пожилого мужчину.

Лететь в Белоруссию Борис не хотел: в постсоветском пространстве он никогда не чувствовал себя в безопасности и знал, что там можно ожидать, любых неприятных сюрпризов. Ещё свежа была история с исчезновением журналиста Дмитрия Завадского, который пропал при невыясненных обстоятельствах 7 июля 2000 года в районе Национального аэропорта «Минск», куда поехал встречать своего друга и коллегу Павла Шеремета.

В аэропорту был найден только автомобиль Дмитрия, а его самого с тех пор никто не видел.

Борис смотрел в запотевший иллюминатор, как самолет заходил на посадку над Варшавой, а воспоминания душили его. Он понимал, что был плохой сын и ругал себя, что не удержал маму, когда она решила вернуться из чужой ей Америки, обратно в Гомель. Там ещё оставалась квартира, в которой сейчас жила её сестра и ещё оставались её племянник с семьёй.

Когда Борис отвез маму в аэропорт, с души у него свалился огромный камень. Но вскоре мама заболела, и он очень переживал, и оплачивал услуги по уходу за ней. Правда, это было недорого – зайчики ничего не стоили. Пересадку в Варшаве он не запомнил и пришел в себя уже только в Минске. Там было пасмурно и серо, шёл густой снег. Друг детства сосед и одноклассник Лёня Портович в меховой шапке, улыбаясь стоял у выхода из таможни. Он приехал из Гомеля встречать Бориса со своим приятелем Николаем, в качестве шофёра, на него потрёпанной «Audi».

Они обнялись. Борис пожал руку Николаю. Познакомились. Николай говорил на забавный смеси белорусского и русского.

В машине Лёня достал флягу, и они выпили по большому глотку за встречу. Дорога была ужасная – по двухполосному заледеневшему шоссе мела поземка, щётки едва справлялись со снегом, машину, то и дело, заносило, приходилось сбрасывать скорость. К счастью, встречных машин почти не было, да и обгонять их никто не пытался: было скользко и опасно. Ехали в напряжении, даже взаимные расспросы прекратились. Через пару часов дороги они увидели впереди мужчин, которые стояли на обочине, разглядывая что-то под ногами. Подъехав ближе, они увидели, что снег вокруг склонившихся фигур красный и в этом красном месиве лежал сбитый человек. Похоже, что труп. Ни полиции, не скорой помощи вокруг не было.

– Останови, – сказал Борис, – может, им нужна наша помощь!? Водитель посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Я яшчэ не здурнеу! Хочеш тут стаяць усю ноч? Ци разбирацца з мянтами?

И они проехали мимо. Борису стало не по себе. Ещё через 20 километров они увидели в кювете лежащий на боку чёрный джип и лысого мужичка, довольно криминального вида в чёрной дубленке и джинсах, который усиленно голосовал у обочины. Водитель сначала немного, притормозил, но, поравнявшись с лысым, сделал вид, что его заносит, объехал его и ускорился.

– Ты остановишься, а ён табе валыну у морду, выходзьце грамадзяне, нам с вамі у розныя стораны! – обяснил он свой оригинальный манёвр.

В Гомель они приехали уже в полной темноте. Лёнина жена Ира накрыла прекрасный стол: маринованные грибочки, разносолы, свиные отбивные, жареная картошка с салом, словом, всё как положено. Открыв сумку, Борис выложил на диван свои скудные американские подарки. Когда закончили первую бутылку водки, он немного расслабился.

– Почему ты без шапки? У нас очень холодно! Почему у тебя порванные носки и свитер с зарплатой? – допытывалась Ира, – Ты же живёшь в Америке! И на дублёнке пуговицы не хватает!

– Это специально так, для фасона, – отшучивался Борис.

В десять пришёл их одноклассник Вовка Варнава и привёз две бутылки армянского коньяка.

– Не пей, это палёный, – успел шепнуть Лёня. Тем не менее, Борис попробовал и, убедившись, что это таки отрава, все же выпил за компанию пару рюмок, чтобы не обижать приятеля. Вовка пил свой коньяк одну за другой и, отделавшись дежурным вопросом «Как там Америка», стал рассказывать, как менты у него отжимают бизнес и жаловаться, на жизнь. Он ругал всех почём свет. Хозяйский кот Василий не был кастрирован и, для сексуальных утех, Лёня, будучи человеком гуманным, сделал для него из ваты и старой меховой ушанки партнершу, с которой тот, пока они сидели за столом устраивал peepshow посреди комнаты. Как только они выходили на кухню к форточке покурить, кот прекращал свое занятие, брал в зубы партнершу тащил за ними и там, у плиты продолжал её терзать.

– Он не любит заниматься сексом в одиночестве, – пояснил Лёня, – ему нужен зритель!

Заключительный аккорд этого дня прозвучал в исполнении того же Василия. Когда гости начали расходиться, и Ира постелила гостю на диване, кот заскучал, прекратил свои сексуальные упражнения, потерся о Бориса и, внезапно, развернувшись задом, как из пульверизатора пометил его штаны. Вонь была нестерпимая и, пока Борис в одних трусах курил у форточки, Ире пришлось положить новые вельветовые брюки гостя в стиральную машину и хорошенько проветрить комнату.

Сон был тревожным, пару раз он просыпался, его мутило, и снился какой-то бесконечный темный лабиринт, из которого он никак не мог найти выход. Пробуждение было ужасным: голова разламывалась. Внутри что-то булькало и урчало. Сердце, казалось, периодически останавливается, всё тело болело. Рядом на стуле лежали аккуратно заштопанные носки, а на спинке висели его отглаженные вельветовые штаны. От них ещё слегка попахивало кошачьим парфюмом.

В кухне на столе он нашёл ключ от квартиры и записку: «Мы на работе, еда в холодильнике. В город идёт шестая маршрутка, мы будем после пяти». Он заглянул в холодильник – водки не осталось, пива и подавно. Обычно Борис не опохмелился, но это был тот случай, когда живительная влага была необходима. В углу на подоконнике он заметил бутылку коньяка, которую не допил Варнава, но от одного её вида его затошнило.

Ужасно захотелось пива или горячего кавказского супа, харчо или чанах, но в холодильнике было только холодные закуски, а на плите остатки картошки с салом. Он вспомнил, как когда-то ходил в привокзальный ресторан, который работал почти круглосуточно, и там было абсолютно всё, а также чудесная солянка. Борис прямо почувствовал её вкус и проглотил слюну.

– Господи! Вот что мне надо! – подумал он.

Умывшись, он быстро оделся, и, и слегка пошатываясь, вышел на улицу. На углу стояли несколько такси, но первое служило, по всей видимости, катраном на колёсах. Там трое с песняровскими усами и бакенбардами, по моде шестидесятых, играли в карты. Вокруг стояли болельщики, но, как ни странно, все, в один голос, категорически отказались вести его на вокзал, и он пошел на остановку маршрутки, которая, к счастью, была недалеко.

На вокзале его ждало разочарование. Ресторана не было и в помине. На его месте был какой-то грязный буфет. Пива тоже не было. В витрине лежали отвратительные бутерброды с подсохшей колбасой и сыром, пирамидкой лежали серые булки, и стояла тарелка с какой-то красноватой жидкостью.

– Это борщ, – объяснила толстая буфетчица, когда подошла его очередь.

– Ты что ослеп? Где ты видишь солянку?! Совсем обнаглели! Не задерживайте очередь мужчина!

В прикреплённом к высокой причёске кружевном чепце и грязном халате, мордатая, и наглая она была призраком времён застоя. Борщ, разогретый в микроволновке, оказался помоями с крупно нарезанной свеклой. Борис попробовал, и его поначалу чуть не вырвало. Но убедив себя, что должен это съесть в оздоровительных целях он, обильно поперчив и посолив, выхлебал жидкость.

С вокзала он пошёл на базар.

«Может хоть там найдётся что-нибудь для страждущей души», – мечтал он. Головная боль не утихала, сердце стучало с перебоями, и его пошатывало. Он шёл по родному городу, не узнавая его, как будто это был не Гомель, а его призрак. Вот улица Победы, вот дом коммуны, тот же магазин на углу и, даже вывеска, кажется, не изменилась, но всё было не так. Чужими и даже враждебными были дома, тротуары, люди. Казалось, что он попал в параллельную реальность, где опасность подстерегает его на каждом шагу.

Базар он тоже не узнавал. Сначала попал в ряд, где продавались дублёнки и меховые изделия. Не останавливаясь на приглашения продавцов, он пошёл дальше в продуктовый павильон. Там в буфете тоже не было пива и даже минералки, а ему становилось всё хуже. Он купил бутылку какой-то газировки, глотнул и оставил её на столе – она была сладкая и противная. Проходя через мясной ряд, от вида разделённых туш у него начались позывы на рвоту, и он поспешил к выходу.

На улице опять шёл легкий снежок. Борис оперся о забор. Начиналась паранойя.

– Вот сейчас подохну, – подумал он, – кто-то обшманает карманы, и «никто не узнает, где могилка моя». Нет! Надо собраться! Хрена вам лысого!

Он сбросил дублёнку, свитер майку и стал обтираться чистым снегом, снимая его с забора. Прохожие старались обходить его стороной.

– Уже? С утра начали? Вэй’з мир! Хорошенькое дело! – сказала пожилая еврейка с двумя сетками в руках. Холодные обтирания помогли, ему стало легче. Паранойя немного отступила. Он посмотрел на часы: было 10:30. В 11 у него была назначена встреча с Валей, которая ухаживала за мамой. Туда же, на мамину квартиру должен был приехать Варнава, который обещал на своей Волге свести его на кладбище.

Валя, к счастью, уже ждала. На столе стояла бутылка водки и банка соленых огурцов. Она по-хозяйски нарезала колбасу. Борис проглотил слюну – это было кстати.

– Памятник я ещё не поставила, он будет готов только через две недели. Я дала аванс из Белы Давыдовны пенсии, – добавила она, когда они выпили по первой.

В дверь позвонили, вошёл сосед, Арон Моисеевич, который присутствовал на похоронах. Он должен был показать место, где похоронены мама и тётя Аня. Сославшись на больное сердце, он отказался от выпивки, лишь съел бутерброд с колбасой. Потом на старенькой «Волге» приехал Варнава. После вчерашних возлияний он был похож на призрака. По дороге старый приятель продолжал жаловаться на ментов. На кладбище был глубокий снег, и «Волга» остановилась вдали от захоронения. Утопая по колено в снегу, сосед повёл Бориса между могил.

Тётя Аня и мама, как и при жизни, лежали рядом.

– Я оставлю тебя одного, – сказал Арон Моисеевич и пошёл обратно, стараясь попасть в следы. Борис смотрел на сиротливые родные могилки. Слез не было. На маминой какая-то жалкая крашеная пирамидка со звездой. «О, Господи!» Он посмотрел в пасмурное небо. «Мои любимые, где вы?! Простите меня!»

Тут даже некуда было положить камешки, которые он подобрал в Америке на берегу Атлантического океана недалеко от своего нового дома. Он нащупал их в кармане пальто. Один положил на плиту тёте Ане, а второй аккуратно на снег возле маминой пирамидки и не оглядываясь пошёл к выходу.

Вечером они с Лёней снова выпили, но уже не так много. Ночью Борис плохо спал: перед глазами, как живые, стояли мама и тётя Аня. Так закончилась пятница.

С утра в субботу они прогулялись по району, где теперь жил Лёня. Это были новостройки, и Борис тут раньше никогда не бывал. Было тускло и безрадостно. Ехать в город в параллельную реальность ему не хотелось. Все выходные, пока он был дома, кота держали в ванной, только в воскресенье Борис снова съездил на старую квартиру, где встретился с Валентиной, расплатился за будущий памятник и забрал оставшиеся от мамы фотографии.

В понедельник Лёня отвез его на вокзал. Вагон был нового образца: два ряда самолетных кресел, и к потолку в двух концах вагона были прикреплены телевизоры, по которым показывали какой-то старый чёрно-белый фильм.

Борис, как всегда, перед полетом волновался, и сейчас у него на душе было скребли кошки и было очень плохое предчувствие.

Минск начался с неприятного сюрприза: никто не хотел ехать во второй аэропорт. Хотя на стоянке такси было много машин, таксисты ни в какую не соглашались. Они, стоя кучкой, что-то жарко обсуждали. Когда Борис совсем отчаялся к нему подошёл здоровенный парень в распахнутой дублёнке с румянцем во всю щеку и сказал в полголоса:

– Пятьдесят баксов.

– Двадцать пять, – попытался торговаться Борис. В конце концов, они сошлись на тридцати пяти, и здоровяк подвёл Бориса к стареньким синим «Жигулям».

Борис осмотрелся – выбора не было и несмотря на то, что Лёня предупреждал его, что частников брать не стоит, он сел на заднее сиденье, а пустую сумку поставил рядом.

– Куда летишь, – спросил здоровяк.

– В Варшаву.

– А потом куда? – спросил водитель и посмотрел на него в зеркало.

– А потом в Штаты, в Нью-Джерси.

– Как там у вас в штатах? – продолжал здоровяк.

– Ничего, – уклончиво ответил Борис, и, на всякий случай, добавил

– Так же, как везде, ничего особенного. Работаю на фабрике, живу потихоньку, плачу по счетам.

Помолчали. Машина вышла на шоссе. На минуту выглянуло солнце. Борис рассматривал заснеженный лес, а в мыслях был уже дома в Леонардо.

– Как тебе у нас?

– У вас хорошо, – на всякий случай соврал Борис.

– У вас полный порядок, спасибо батьке!

И тут водитель резко свернул на какую-то заснеженную лесную дорогу.

– Куда это ты?! – встревожено оглядываясь по сторонам, заволновался Борис.

– Да, тут объезд, хочу срезать немного, – небрежно бросил водитель.

Борис не на шутку заволновался, он подумал, а что, если никакого объезда здесь нет, и никогда не было?! Что тогда?

Зачем и куда его везёт его этот громила?! Он вспомнил, что пару раз уже ездил в этот аэропорт, и никогда не слышал ни про какой объезд. Его обдало сначала жаром, а потом холодом. Он вспомнил пропавшего журналиста, и паранойя с новой силой приняла его в свои холодные объятия. Внезапно у водителя зазвонил сотовый.

– Привет! Ну что? – спросил тот, глянув на Бориса в зеркало заднего вида.

– Будем клепать, или завинчивать? – спросил водитель.

!!! !!! !!!

Тут Борис увидел впереди автофургон с надписью «Мясо» и ОКОНЧАТЕЛЬНО ПОНЯЛ ВСЁ!

Менты или бандиты? Хотя, впрочем, это одно и то же! Выпрыгнуть на ходу убежать в лес?! Нет! Далеко ли я убегу по глубокому снегу от этого здоровенного мужика?!»

Судорожно взвешивая свои шансы, он не находил выход, и был абсолютно уверен, что водитель переговаривается с сообщником – шофером мясного фургона! У него подскочило давление, он похолодел, представив, как, стоя в глубоком снегу, будет неловко отбиваться от этих скотов, как потом его безжизненное тело бросят в этот страшный фургон!!!

«Нет! Надо немедленно действовать! – судорожно думал он, – но КАК!?»

Вдруг в голове родилась решение: он нанесёт упреждающий удар. Но чем?! Затравленно оглядываясь по сторонам, Борис стал левой рукой потихоньку развязывать тяжёлый ботинок – своё единственное оружие, намереваясь со всей силы ударить им водителя в висок.

Нет! У того была слишком толстая меховая шапка. Можно и промахнуться!

Он осторожно, чтобы не привлечь внимание убийцы, начал шарить по карманам и, нащупав в кармане авторучку, стал прикидывать, как получше воткнуть её этому гаду в сонную артерию.

Зажав её в кулаке, как финку, он уже примеривался к броску, когда краем глаза увидел справа какой-то длинный забор, фигурно сложенный из белого кирпича.

– Что это? – дрогнувшим голосом спросил он, предполагая самое худшее – бандитский притон или базу КГБ.

– Аэропорт начинается, беспечно ответил водитель. – Что, приссал, америкос?

Борис ему не поверил, но всё же, с надеждой стал вглядываться и вскоре, к своему счастью, увидел торчащий из-за забора хвост самолёта (!!) К тому же, мясной фургон, пока он крутил головой, исчез из поля зрение.

– Неужели пронесло?! Борух Ашем! – тяжело вздохнул Борис. В его крови всё ещё продолжал кипеть адреналин.

У входа в аэропорт он дрожащими руками отсчитал водителю 35 долларов и добавил в качестве чаевых (и от радости, что остался жив) небольшую пачку зайчиков, которые больше тратить было негде.

Неуверенно ступая на дрожащих ногах, с пустой сумкой, в которой лежали только сменные трусы, шерстяные носки, подаренные Ирой и мамины фотографии, он вошёл в здание аэропорта.

Позже, пройдя регистрацию, в пустом зале ресторана он пил водку и, закусывая вполне сносной солянкой, с ужасом представлял, как весь в крови убитого водителя, идёт по глубокому снегу, оставляя за собой красные следы.

Паранойя отступила только в Варшаве. Он наконец-то почувствовал себя в безопасности.

– Туда я больше никогда не вернусь! – без капли сожаления подумал он.

Эта страница его жизни теперь была окончательно перевернута.

Последний залп

Реквием

Художник-маринист Георгий Владимирович Горшков жил на Канале Грибоедова в крохотной сырой два натри метра комнатушке, где едва умещалась узкая кровать и хромой столик с единственным стулом, который служил ему и мольбертом.

Одев перемотанные изолентой очки, художник ставил на него свои холсты, садился на продавленную кровать и, сгорбившись, писал по памяти удивительные морские пейзажи.

В «финскую кампанию» он попал в плен и, хотя об этом он никогда не рассказывал, думаю, что он, как и многие после освобождения из плена, был репрессирован и теперь, после реабилитации, жил в этой жалкой конуре под лестницей и получал нищенскую пенсию, который едва хватало, чтобы свести концы с концами.

Мы с однокурсником снимали квартиру в соседнем подъезде и когда у нас водились деньги, приглашали Георгия Владимировича на стаканчик портвейна. Он любил выпить и был прекрасный собеседник. Когда к нам приходили девочки, он преображался, молодел и, сидя на нашей убогой кухне, раскрасневшись от дешевого вина, вскакивал со стула, шепелявя и возбужденно жестикулируя, рисовал перед нами яркие романтические образы дальних морей и чужих берегов.

«Мы тогда в Кингстауне грузили ямайский ром. Тропический полдень. Жара! Матросы, все голые до пояса, потные, грязные принимают эти огромные сети с бочками, которые кран медленно опускает на палубу.

И тут одна бочка выпадает из сетки... Хрясь! И треснула. Ром! О, эта драгоценная влага начала медленно растекся по палубе! Аромат — можно сдохнуть! И все такелажники и матросы, как собаки приникли к ароматной луже и начали пить и лизать. Боцман свистит в свисток, да куда там! Эх, братцы!»...

– А вы как же, Георгий Владимирович? – спросил кто-то.

– Я бы тоже приник к источнику – он стучит себя кулаком в грудь, – но я МИЧМАН! На мне форма: золотые пуговицы, крабы, я не могу Русский флот позорить. Эх, ребята, наливай!

Однажды однокурсник приволок с помойки телевизор КВН с крошечным экраном и огромной выпуклой линзой. Ко всеобщему удивлению он нормально работал.

Как-то вечером я сидел на кухне и делал задание по композиции, когда вошел возбуждённый Георгий Владимирович: «Боря! «Сегодня у нас праздник», – сказал он, доставая из карманов бутылку «Хереса» и ливерную колбасу. По телеку в семь будет «Граф Монтекристо», Франция!

Он придвинул наше рваное, тоже принесённое с помойки, кресло почти вплотную к телевизору, а я за его спиной устроился на шатком стуле. Без десяти семь мы чокнулись и выпили по полстакана. Начался фильм и... время остановилось. Мы остро переживали страдания Эдмона Дантеса. «Вот суки подлые, что делают!» – комментировал Георгий Владимирович.

Мы снова, радуясь удачам героя, чокались и пили вино, закусывая ливерной колбасой. И даже кричали «ура!» А, когда фильм закончился, Георгий Владимирович встал, нервно закурил и отвернулся. «Какие люди были, Борька! – сказал он, протирая очки. Пойдем, покажу тебе свою последнюю работу, – растроганно сказал он. Это мой реквием. Называется «ПОСЛЕДНИЙ ЗАЛП».

Картина мне очень понравилась. Это был морской пейзаж, виртуозно написанный мелкими филигранными мазками – ночь, на море. полный штиль, в небе луна. Её холодные блики отражаются на воде. В центре картины одинокий старинный крейсер, который с тыльного борта даёт залп со всех орудий, и его трехтрубный силуэт чётко очерчивает эта мгновенная вспышка.

Он показал мне ещё несколько картин: ЖЕНСКИЙ ТОРС, ОБЛИТЫЙ СОЛНЦЕМ, ДЕВЯТЫЙ ВАЛ (совсем маленькая картина, похожая по композиции на Айвазовского, но другая по построению сюжета), КОРАБЛИ В ГАВАНИ. Ещё несколько маленьких картонов с эскизами. Я был поражён мастерством и скромностью этого человека.

В конце второго курса я получил повестку из военкомата, и друзья устроили мне бурные проводы. Наутро Георгий Владимирович проводил меня до сборного пункта. Так, волей судеб, я тоже оказался на черноморском флоте. Время шло, и я часто представлял, как приду к Георгию Владимировичу в своей морской форме, и как он удивится и обрадуется.

И вот снова Ленинград. Окрепший, пышущий здоровьем, в парадной морской форме, я решил навестить своего старого друга, и пришел в наш двор-колодец. Но тут меня ожидало разочарование: дверь его квартиры была забита досками. Соседи сообщили мне, что старик переехал.

Уже через час в адресном бюро я получил его новые координаты, и вскоре с бутылкой крымского портвейна стоял у дверей коммунальной квартиры на третьем этаже в доме на Комсомольской площади и и давил на кнопку звонка с надписью «Горшков 3 раза».

Мне открыла пышная дама в бигуди.

«К Горшкову, – удивилась она, и окинув меня подозрительным взглядом, добавила, – проходи! Он дома, но ни черта не слышит».

Я прошёл по длинному коридору и постучал в высокие двери, но, когда никто не отозвался, я нажал на ручку и вошел.

Комната была светлая и большая. Георгий Владимирович, опершись на подоконник, стоял ко мне спиной и смотрел в окно.

На мой громкий оклик он обернулся – я с трудом узнал его.

Серое лицо, ввалившиеся щёки, тёмные круги вокруг глаз. Я потерял дар речи.

Старик надел очки: «Борька! Родной! Ты нашёл меня! Все меня бросили, а ты нашёл!» – он закашлялся сухим рваным кашлем.

Я шагнул к нему, но он жестом остановил меня:

«Только не подходи близко. Туберкулёз, открытая форма». Последние слова снова утонули в кашле и почему-то меня очень напугали. «Что значит эта «открытая форма», – подумал я. Не хватало ещё заразиться!» «Здравствуйте, Георгий Владимирович, очень рад вас видеть», – сказал я, оглядываюсь по сторонам.

И тут я заметил эти банки с чем-то розовым. Они были везде: на подоконнике, на этажерке, на столе и на тумбочке возле кровати.

Георгий Владимирович взял одну с подоконника и сплюнул туда, густой кровавой мокротой. Меня, внутренне, передернуло от отвращения. Я поставил на стол свой портвейн и начал виновато оправдываться:

– Извините, Георгий Владимирович. Я всего на пару минут, я ненадолго.

– Присядь, Боря, не бойся, не умрешь, – сказал он, прикрывая рот платком. Значит так... Забирай мои картины! Он полез куда-то за шкаф и достал сначала «ПОСЛЕДНИЙ ЗАЛП», затем «ДЕВЯТЫЙ ВАЛ» и ещё какие-то две, мне незнакомые и, извиняясь, добавил:

– Остальные сменял на вино.

– Вы что, Георгий Владимирович?! – начал отказываться я.Не могу!

Куда я их дену?! Я ещё даже квартиру не снял. У земляка живу в общаге.

– Да, бери, Борька, я тебе говорю! Хоть продай их, к чертовой матери. Я скоро сдохну, тут много набежит желающих. Обидно! Для кого берёг?!

– Зачем вам умирать. Вы ещё поживёте, Георгий Владимирович, – соврал я.

– Эх, Борька, Борька, – он снова закашлялся и сплюнул мокроту.

Я старался не дышать, чтобы не вдохнуть эти проклятые туберкулезные микробы. И, оправдываясь, начал отступать к двери.

– Никак не могу, Георгий Владимирович. Пора мне, меня ждут.

– Давай, что ли, еще по стакану? – без надежды голосе спросил он.

– Бросил я, Георгий Владимирович, – снова соврал я. Я к вам обязательно ещё зайду, навещу вас. Выздоравливайте, ещё увидимся. Но больше мы никогда не увиделись.

ПРОШЛО МНОГО ЛЕТ.

И только однажды, в каталоге какого-то лондонского аукциона, я совершенно случайно наткнулся на его «ДЕВЯТЫЙ ВАЛ».

Он был аттрибутирован специалистами, как эскиз к одноименный картине Айвазовского.

P. S. Горшков Георгий Владимирович – родился в 1907 году. Российский художник-маринист. Любитель. Живописи учился в студии при Ленинградской Академии художеств. Кадровый военный. С 1929 по 1934 годы служил на Черноморском флоте.

Вместе с художником Н. Е. Бубликовым занимался написанием полотен по истории флота.

The end

Находка

Мне едва исполнилось 20. В Ленинграде был конец апреля. Ночами ещё холодно, а меня уже попросили съехать с квартиры.

Я ежедневно ходил на биржу на Канале Грибоедова, но всё, что там предлагали, было мне не по карману.

Я спрашивал своих однокашников, но всё тщетно!

Общежития не было и иногородние ютились в подвалах, и на чердаках. Счастливцам удавалось снять комнату в коммуналках на двоих, а то и на троих.

Когда я совсем отчаялся, меня спас Эдик Витоль.

Он уже отслужил в армии и был старше меня лет на пять.

Он имел доброе сердце, умел пошутить, никогда не унывал и заражал своим оптимизмом.

Эдик работал дворником на Адмиралтейской набережной.

Жилконтора предоставила ему маленькую комнатушку в подвале, куда он меня и привел.

С пяти утра он подметал дворы на своём участке, мыл лестницы и затем мы спешили на занятия.

Мы спали на некоем подобии самодельных нар, накрытых старым одеялом, и укрывались своими пальто. Ели мы в дешёвых столовых, на завтраки покупали хлеб, дешёвую колбасу и пирожки с ливером или с капустой. Тогда они стоили 5 коп.

В день стипендии мы пару дней кутили: ходили в чебуречные или шашлычную на Майорова. Там было много вкусных вещей: чанахи, солянки, кебабы. Мы позволяли себе портвейн и пиво.

Стипендия в училище была 30 рублей, и мама прислала мне из дома 60 рублей, примерно столько же Эдик получал на работе.

Когда я жил один, то с трудом сводил концы с концами, но

Эдик был очень экономный и предприимчивый, умело распоряжался нашими общими деньгами – каким-то чудом нам удавалось дотянусь до следующий стипендии.

Он рассказывал забавные анекдоты и истории из армейской жизни, от которых мы хохотали, сотрясая нары.

Набегавшись целый день по городу и вдоволь насмеявшись, мы мгновенно засыпали.

Иногда мы ходили в кино на первый ряд – билеты стоили 10 копеек и в будни в кинотеатрах было очень мало народа – садись где захочешь

Однажды, когда наши средства подходили к концу, в полупустом кинозале на соседнем кресле Эдик обнаружил пакет, завернутый в газету и, недолго думая, сунул его за пазуху.

Мы переглянулись.

– Деньги?! – с надеждой предположил я.

– Нет, – сказал он, пощупав пакет – мягкое и холодное.

Сгорая от любопытства, мы вышли в фойе и, оглядываясь по сторонам, развернули газету. Внутри в серой вощеной бумаге лежал большой кусок мяса.

– Человечина, – предположил я.

– Кусок жопы! Килограмма два будет, подтвердил Эдик.

– Может тухлятина, или отравленное?

Мы по очереди осторожно понюхали мясо.

– Вряд ли, – сказал Эдик

– Подумай сам, кому нужно травить кусок человеческой жопы и подбрасывать его в кинотеатре?!

Мы посмеялись, Эдик деловито завернул пакет и сунул его обратно за пазуху. Мы вернулись в зал досматривать кино, но нам уже было не до фильма – мы думали, что делать с нашей находкой.

Выбросить было невозможно, тем более что последнюю неделю мы питались, впроголодь.

До стипендии оставалось ещё два дня, а готовить мясо было негде – в дворницкой не было даже обыкновенной плитки.

Мы возвращались на Адмиралтейскую набережную. Моросил дождь, было холодноно и всю дорогу нам мерещились куски жареного мяса.

Когда мы вернулись домой, Эдик сказал: «Есть один вариант.

У нас на третьем этаже живёт архитектор, Лев Яковлевич, очень симпатичный дядька.

Он мне на Новый год дал 3 рубля. «Давай покажем ему – он, наверняка, что-нибудь подскажет».

На том и порешили.

Дверь открыла симпатичная женщина лет пятидесяти. Представившись и, изложив вкратце нашу историю, Эдик протянул ей наш пакет.

– Не знаем, что и делать. Плитки у нас нет, да и боязно как-то. Вы понимаете, в мясе что-нибудь?

– Идите за мной мальчики, только оденьте тапки. Меня зовут Алла Борисовна и я эксперт, да и не только по мясу, но и по всем остальным продуктам. Я столько лет готовила обеды для Лёвы, что в моих способностях можете даже не сомневаться.

Мы прошли на кухню, где Алла Борисовна развернула пакет.

«Ничего себе, – взмахнув руками, сказала она. Вам несказанно повезло! Британцы называют такое мясо rib eye и, скажу вам, друзья, что это великолепный стейк. Я вам его сейчас приготовлю и уверяю вас, что такой вкуснятины Вы в своей жизни никогда не пробовали.

А теперь признавайтесь мне, пожалуйста, где находится кинотеатр, в котором валяются такие куски мяса, и я буду туда ходить каждый день».

Через 20 минут мы уплетали стейк обжаренный на сухой чугунный сковороде в собственном жиру, а Алла Борисовна, подливая нам азербайджанский портвейн, рассказывала истории из своей жизни.

Я никогда больше не ел такого вкусного мяса.

Александр Круглый

Александр Семёнович закончил литературное отделение Института имени Герцена, и был направлен в одну из ленинградских школ в качестве преподавателя литературы. Но на этом поприще Александр не преуспел. Когда по программе начали проходить «Войну и Мир», Александр был страшно возмущен, что ученики упорно отказываются читать это великое классическое произведение и, однажды, слишком увлёкся. Стараясь сделать героев Толстого, как можно понятней и ближе ученикам он сказал девочке:

«Пойми же, Гузеева, – Наташа Ростова – это такая же блядь, как и ты!» Ученица пожаловалась родителям, и эта фраза мгновенно дошла до директора школы. На внеочередном педсовете, как и следовало ожидать, Александра Семёновича Круглого уволили по статье о профнепригодности.

Когда мы с ним познакомились, он уже работал мастером горячего цеха на метизном заводе, но, по-прежнему, не потерял лоск, ходил на работу гладко выбритый, в чехословацком плаще, в элегантной велюровой шляпе, посверкивая искусственной рубиновой заколкой в галстуке, с элегантным импортным зонтом-тростью в руке. В свободное время Александр занимался распространением среди населения самопальный джинсовой продукции.

С рассеянным видом, гуляя по Невскому проспекту, он останавливал на проспекте симпатичных девушек словами: «Извините, пожалуйста, я не приставать и не клеится. Тут мне пришла посылка от тёти из Америки. Жена рыдает: ей джинсы малы. А вот вам, по-моему, подойдут. Не хотите примерить? Можем зайти в это парадное». Таким образом, он продал немало, и неплохо на этом заработал, но к несчастью, всё потерял в девяностые в период большого обвала.

Во время наших послеобеденных прогулок под шафэ по Невскому проспекту, Александр Семёнович любил пососать шоколадную конфету и, держа меня под руку, поговорить на отвлеченные темы. В то время самой любимой темой у него был секс. Он замедлял шаг и, придерживая меня, вполголоса начинал: «Секс, Беня, это самое суетное желание – его никогда невозможно полностью удовлетворить.

Кого бы ты ни трахал и сколько ни трахайся, через какое-то время опять хочется новую». Оглянувшись на идущих позади наших жён и, ещё немного понизив голос, он продолжал: «У нас в горячем цеху в первую смену работает одна учетчица, Мария Петровна, русская, секс-бомба, 52 года. У неё ноги, как мраморные столбы!» «Старуха, – удивлялся я , – тебе же всего 31». «Ничего ты не понимаешь, Беня! Такая интересная! Когда ее вижу, у меня даже руки дрожат. Три раза дрочил на неё. Умираю, как хочу засадить» «Ну так что тебе мешает? Купи портвейна, и, когда Марина уедет к родителям, пригласи к себе». «Её трахает начальник цеха. Я видел, как он её подвозил на своей «Волге», к тому же, она замужем, но товар потолочный».

«Товаром» Александр называл женские прелести или самих женщин. Сжимая меня под локоть, стараясь обратить мое внимание на проходящую мимо очередную фемину, он восторженно шептал: «Потолок!», что в переводе означало: «товар» высшего качества! Однажды я спросил у него: «Зачем ты женился, Алекс?» На что он, не задумываясь уверенно ответил: «Я всегда мечтал уложить в постель такой товар!»

Надо признать, что «товар» у его жены действительно был отменный. Много лет позже, когда Александр Семёнович разошелся с ней, значительно полысел и с портвейна перешел на разбавленный спирт, настоянный на апельсиновых корках, темы его разговоров немного изменились. В мой последний приезд в его коммунальной квартирке на канале Грибоедова, залпом выпив стакан, он начал разглагольствовать о национальном вопросе: «Настоящих арийцев в мире не осталось, все нации настолько перемешались, что не понятно вообще, кто есть кто, разве что японцы, и то, потому что они живут так изолированно.

Русские – это, вообще не нация, а смесь спившихся бульдогов с носорогами: тут и китайцы, и монголы, и татары, и литовцы, и финны, и все эти мелкие народности с узкими глазами». «А как же евреи?» – спросил я, подзадоривая его. «О евреях и говорить не приходится, – продолжил он с повышенным энтузиазмом, – кто только не трахал еврейских женщин и сирийцы, и римляне, и русские, и турки сельджуки». Это его «турки-сельджуки» мне особенно понравилось.

Я, вообще, старался не перебивать Александра Семёновича – очень любил слушать его монологи и философские тирады.

Этот тоже по Вашему усмотрению.

Записки санитара

Когда я служил санитаром психиатрического отделения в Краснознаменном Черноморском госпитале в Севастополе у нас был один интересный пациент, верней, интересных было много, но такой, в своем роде, был один.

Едик Касумов, азербайжанец, учитель музыки (с района), жилистый, маленького роста, с горящими черными глазами, он категорически отказывался выполнять воинский долг и неумело симулировал сумасшествие. Услышав где-то истории про революционера Камо, он ел собственное дерьмо (Санитар! Я ем туалет!), поджигал занавески и, несмотря на строгие наказания – уколы серы и привязывание к кровати –, дрался с больными и продолжал всячески нарушать госпитальный режим. Однажды, во время обхода, заместитель флагманского психиатра флота подполковник Шиманович, которому я, к удовольствию нянечек и сестер, дал кличку «Румын», пригрозил ему: «Касумов! Еще раз услышу о твоих бессовестных проделках – выпишу в часть, к чёртовой матери!» На, что Касумов, с неподдельным презрением, ответил: «Выписывай! Сам пожалеешь. Приду в часть – возьму кирпич, убью офицер! Ты отвечать будешь!» «А тебя в тюрьму посадят», – парировал врач. «Пускай посадят! Посижу два год – буду шеф, пят лет – главный тюрме буду».

На что у врача больше не нашлось веских аргументов, и он удалился. Вскоре к нам в отделение поступил новый пациент – высоченный литовец, по религиозным соображениям отказавшийся брать в руки оружие. Войдя в палату и перекрестившись, он трижды поклонился и, закатив глаза к небу, нараспев представился: «Меня зовут Монах Альгис».

Шаркая по полу больничными тапками, в трусах и майке маленький Касумов уверенно подошел к Монаху и резко ударил в челюсть. Не удержавшись на ногах, Альгис растерянно сел на пол. Тогда Касумов протянул ему руку и, улыбаясь, сказал: «Приятно познакомиться. Меня зовут Бог Едик!»

Впоследствии я часто наблюдал, как Бог с Монахом, взявшись за руки, мирно прогуливались по коридору психиатрического отделения.

Пациенты палаты особо опасных любили меня: я на дежурстве рисовал их портреты, и, понимая, как им скучно лежать целый день без дела, придумал для них разные весёлые игры. Они встречали меня слабыми криками «ура», когда, приходя на дежурства, я сменял санитара Рогуля.

Мой любимчик и денщик, клинический идиот Кияница, подошёл ко мне неровным от уколов аминазина строевым шагом и, отдав честь, запинаясь, отрапортовал по форме: «Товарищ санитар, палата особо опасных больных в полном составе готова к выполнению любого задания партии и правительства». «Готовы? – начал я, придирчиво осмотревшись. Сегодня будет газовая атака и мы посмотрим, как вы способны сражаться в условиях современной войны». «По моему сигналу, – продолжал я, – полковник Кияница (я щедро повысил его в звании) произведет гудок, который будет означать, что пошли газы, и каждый боец из личного состава третей палаты должен будет укрыться под антигазовой плащ-палаткой, то бишь, одеялом. Укрыться и подсунуть ее под себя так, чтобы никакой газ не мог проникнуть к вам в святая святых, и вы бы смогли избежать заражения. Тех, кто погибнет на учениях смертью храбрых, будем хоронить с воинскими почестями».

За исключением больного Семенца, который страдал кататонической формой шизофрении, и дебошира Аветисяна, накрепко привязанного к кровати, все с энтузиазмом приняли мое предложение. Сложив руки рупором, Кияница старательно, загудел: «БУУУ-У-У!» «Громче давай, – командовал я, а то нас не услышит в отдаленных районах Сибири и Дальнего Востока!»

«БУУУ..УУУ..УУУ!!!» – изо всех сил старался «полковник», и пациенты третей палаты (особо опасные) судорожно кутались в одеяла, пытаясь заткнуть все щели. Никто не хотел умирать!

Когда все были готовы, мы с Кияницей провели нехитрую инспекцию: проходя по рядам между кроватей, мы пытались засунуть руку под одеяла и ущипнуть больного за задницу, что означало бы – боевая единица получила смертельную дозу отравляющих веществ.

В этот день мы не досчитались троих бойцов. Сначала на растянутых одеялах мы пронесли погибших героев по коридору до комнаты медсестёр и обратно, а потом я прочел над их телами трогательную речь и мы все поклялись отомстить за смерть наших товарищей.

Дежурной медсестре Валентине Петровне Зайцевой было по слухам далеко за 80, и я никак не мог понять, почему её до сих пор не уволят, видимо она была незаменимым сотрудником. Сухая, костлявая, с белым от пудры морщинистым рыхлым лицом, желтыми выжженными пергидролью волосами, нарисованными бровями и узкими губами с ярко-красной помадой – она курила «Беломор» и была похожа на старую ящерицу.

Улыбаясь золотыми протезами, она называла больных и санитаров одинаково: «миленький». Мы подозревали, что она сумасшедшая и не любили с ней дежурить. Кроме неприятной внешности, у неё было еще несколько замечательных качеств: ужасно воняло изо рта, и она обожала ставить клизмы. Я предполагал, что, ставя клизмы, она испытывает некое сексуальное удовольствие.

От уколов аминазина многие больные страдали жестокими запорами, и врач нередко прописывал им эту процедуру. Обычно тех, кому ее прописали, было три-четыре, но Валентина Петровна таким минимумом никогда не ограничивалась, она обходила одного за другим всех больных отделения, и присев на край кровати, поглаживая очередную жертву, гипнотизирующим голосом нараспев повторяла волшебное заклинание: «От клизмочки, миленький, тебе станет лучше, ты увидишь, и головка пгояснится и желудок будет лучше габотать».

Против её колдовства было трудно устоять, и кроме прописанных врачом трёх, она ставила еще двенадцать клизм. Однажды ей удалось уговорить даже нашего санитара, матроса Гошкодерю.

Процесс «клизмотерапии» проходил следующим образом: санитар приносил в туалет четыре стула и ставил их в ряд вдоль стены, нянечка приносила из кухни два ведра тёплой воды, а медсестра закатывала туда подставку, на которой подвешивалась кружка Эсмарха. Затем она одевала роговые очки, в которых ее глаза становились похожи на глаза игуаны, и процедура начиналась. Валентина Петровна работала с любовью и энтузиазмом: вставляя клизму, она от удовольствия даже глотала слюну: «Потегпи, миленький! Потегпи, догогой», – повторяла она елейным голосом и, обращалась к санитару: «Подними повыше кгужечку, миленький, выше, выше, видишь, ему не очень хогошо пгоходит».

Однажды к нам в отделение привезли армянского парнишку, которого призвали из какого-то дальнего аула. Он совершенно не говорил по-русски и не понимал, где находится. Когда его переодели, он стал ходить по отделению, стучаться в двери и повторять одно и тоже: «Гайрик Марик, Горес Морэс», что позже я узнал у армян из хирургического отделения, означало: «папа, мама или папочка, мамочка». Бедняга звал родителей.

Мы так и прозвали его – Горес Морэс или Гайрик Майрик.

Не знаю, как ей это удалось, но Валентина Петровна и его уговорила – влупила пятилитровую клизму.

Через какое-то время, уже сидя на своем основном посту у палаты особо опасных, я обратил внимание, что Горэс Морэс ведет себя всё более тревожно: он начал быстрей бегать по коридору и ломиться во все запертые двери, стучать, снова и снова повторяя свое изречение. Никакие убеждения не помогли. Валентина Петровна с болью в сердце приказала его зафиксировать и я, при помощи моего верного Кияницы, привязал его накрепко к спецкровати. Некоторое время он еще продолжал кричать, но потом, к моей радости, неожиданно затих.

Я сидел за столом дежурного санитара и делал какие-то зарисовки, когда вдруг почувствовал неприятный запах... И тут меня осенило.

Я бросился в палату и… О ужас! Привязанный к кровати Горэс- Морэс плавал на спине в луже собственных нечистот.

До сдачи моего дежурства оставалось буквально 15 минут. Что делать? Мне совершенно не хотелось оставаться дольше и заняться уборкой дерьма, тем более что мы с матрасом Рогулем уже договорились пойти на подводную охоту за территорию. На улице светило летнее солнце и Чёрное море плескалось у стен госпиталя.

Аккуратно, чтобы не измазать простыню, я осторожно накрыл Горэс Морэса до самого горла и, уповая на небеса, как ни в чем ни бывало сел на свое место в ожидании сменщика.

Бегло осмотрев палату и поголовно пересчитав больных, санитар Гошкодеря, расписался в журнале и принял дежурство.

«Почему тебя тут так воняет?» – спросил он, настороженно принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. «Наверное кто-то обосрался, – ответил я, как бы в шутку, и дружески пожелав сменщику легкого дежурства, поспешил на волю.

Я уже почти подошел к воротами адмиральского корпуса, когда обернулся на свист – санитар Гошкодеря издали грозил мне кулаком. В ответ я послал ему несколько воздушных поцелуев.

Майор Альберт Янович Железнов, мастер спорта, а в прошлом чемпион флота по боксу в полутяжелом весе, служил в должности заместителя главного врача во венерологическом диспансере Черноморского флота. Хотя триппер на флоте считался лёгким насморком, тем не менее, чтобы не заразить жен и любимых подруг, его нужно было где то лечить, а так как Альберт Янович был прекрасным специалистом, недостатка в пациентах у него никогда не было, и благодарные пациенты от адмирала до рядового матроса, от всего сердца стараясь отблагодарить своего спасителя, несли ему марочные коньяки, редкие водки и всякие экзотические заморские напитки и разносолы. Так человеческая доброта и чувство благодарности стали причиной его тяжёлого недуга, Альберт Янович начал спиваться.

Хотя на флоте очень строго относились к алкоголикам и офицера, трижды уличенного в пьянстве, могли, нещадно лишив пенсии, комиссовать, начальство, которому ничего человеческое, включая и венерические заболевания, было не чуждо, некоторое время смотрело сквозь пальцы на пьяные проделки доктора Железнова.

В тот день в десять утра я заступил на суточное дежурство в психотделение и уже в полдень принимал нового пациента с диагнозом алкогольный психоз. Подполковник Шиманович специально зашел в отделение поздороваться с новым больным, и они тепло, как старые знакомые, обменялись рукопожатиями. Переодеваясь в больничную пижаму, новый майор не проявлял никаких признаков агрессии, но, ознакомившись с диагнозом, я с опаской поглядывал на его атлетическую фигуру, железные мышцы и увесистые кулаки. «Будь с ним повнимательней, – отведя меня в сторону, предупредил подполковник Шиманович.

Новоприбывшего определили на кровать у дверей в палате особо опасных, откуда я мог его видеть со своего поста. Около часа он, молча лежал на кровати, уставившись в потолок, а потом, не меняя положения, сердито позвал меня:

– Эй, санитар, а ну-ка подойди сюда! Что это за херню вы здесь устроили!!?

Я подошел.

– Какого черта вы тут развесили эти плакаты на потолке и что это за идиотизм. – «Берегите мух!» Зачем их нужно беречь?!! Какая глупость! Это же антигигиенично. Снимите немедленно! И кто придумал такую ахинею?

Я поднял глаза на чистый потолок, и пообещав обязательно снять плакаты, поспешил в ординаторскую предупредить медсестру, что у нас на подходе очередная «белочка».

Со случаями белой горячки мне приходилось встречаться и раньше. Однажды меня даже укусил генерал, которого я пытался связать. Шрам от его укуса у меня оставался еще несколько лет, и я с гордостью демонстрировал след генеральских челюстей своим друзьям и знакомым. Поэтому снова усевшись на своём посту, я продолжил начатую партию в шахматы с кем-то из выздоравливающих, периодически, все же, поглядывая в сторону опасного пациента.

Внезапно он, как ужаленный, вскочил с кровати и, в три прыжка оказавшись у моего стола, с неподдельной злобой заглянув мне в глаза, произнес сквозь зубы:

– Если ЭТО (?!) повторится хотя бы ещё один раз, я ребром вот этой ладони ударю тебя вот сюда. Он показал на моё горло. И твоя голова покатится по коридору!!!!

Я ему поверил и, конечно же, немедленно извинившись, пообещал, что ТАКОЕ больше никогда не повторится, но сразу поспешил вызывать помощь: одному с этим клиентом мне было не справиться.

Майор несмотря на возраст был в очень хорошей форме и отчаянно сопротивлялся.

Даже при помощи, подоспевших на вызов санитаров Рогуля и Гошкодери, мы с трудом привязали его к кровати. Ну и тогда он не успокоился, извиваясь ужом, выкрикивал проклятия в наш адрес и, напрягая мышцы, пытался разорвать стропы. Чтобы он своими криками не беспокоил остальных пациентов его кровать выкатили в коридор, а потом в изолятор. Ему даже не помог успокаивающий укол, который сделала ему медсестра, он продолжал кричать и извиваться, что я периодически наблюдал через стеклянное окошко.

К вечеру он немного притих, и я, предположив, что мои испытания уже закончились, положив руки под голову, задремал на своем посту, как вдруг он снова пронзительно закричал:

– Милиция! Милиция! Здесь три негодяя меня связали, и хотят сбросить с пятого этажа... ялтинской гостиницы... имени... имени.. чёрт! Не помню какого имени! Помогите! Милиция! На помощь, на помощь!!!!!

Это безобразие повторялось, без малого, часа два, а потом я вдруг услышал нечто новое – он стал звать полицию:

– Полиция! Полиция!! Хэлп, Хэлп ми!

К утру припадок закончился, а уже через неделю, когда майор пошел на поправку, и мы сидели с ним за партией в шахматы, я спросил у него:

– Извините, пожалуйста, Альберт Янович. Может это нескромный вопрос... Когда у вас был приступ, вы сначала кричали «милиция». А почему потом вдруг начали звать полицию и заговорили по англицки? Если бы дело было в 37-ом году, в особом отделе могли бы серьезно заинтересоваться этим вопросом.

Немного смутившись он почесал череп, улыбнулся, и, сделав ход, после продолжительной паузы, ответил:

– Ты знаешь, Боря,... Я кричал «милиция». Кричал, кричал – вижу мало толку: никто не подходит. Думаю, чёрт его знает, а может я где-нибудь за границей. Вот и стал звать полицию.

Комнату, где обитали санитары психиатрического отделения, мы называли на морской лад кубриком, и она находилась в полуподвале адмиральского корпуса госпиталя.

В этом, отделенном забором корпусе, лечились только высшие чины флота и армии, там на третьем этаже находилась специальная палата Адмирала флота с большим импортным холодильником, широкой кроватью и сделанной под антик мебелью. Порой нам, живущим в подвале матросам, приходилось выполнять мелкие поручения обитателей адмиральского корпуса: или сбегать за бутылкой, или передать записку симпатичный медсестре.

Кроме нашего непосредственного начальника подполковника Шимановича, в свободное время нас в госпитале никто не трогал. Гражданская одежда висела у нас в прямо в шкафу, и в любой момент мы могли через низкий проход в стене, выйти за территорию.

В самом центре госпиталя находился небольшой фонтан, окружённый уютным зелёным сквером. Однажды после тяжелого дежурства он мне приснился.

Во сне я почему-то твердо знал, что фонтан – это я.

Я извергал из себя струи разной формы и цвета, они бурлили и переливались, создавая объёмные композиции.

Я и не предполагал, что в тот день мне предстоит, как фонтану, извергать из себя красные струи, в тот день я чуть было не остался без яиц. Случилось это так: По вечерам, санитары, свободные от дежурств, часто играли во дворе в футбол или волейбол. Гошкодеря подал высокую подачу и, чтобы принять мяч, я отпрыгнул в сторону, но, приземляясь, не почувствовал под собой землю: левой ногой я наступил на неплотно закрытый люк, крышка которого поднялась, развернулась боком, и я всем весом сел на неё верхом!!! Надо сказать, что этот люк был старого образца, таких сейчас не делают, крышка вставлялась на конус, и верхние края были довольно острыми, так что весь удар пришелся мне точно между ног.

Я не помню, как встал на землю, и очнулся только тогда, когда в шоке бежал по двору уже второй или третий круг, обратив внимание, что бегу по следам крови. Несмотря на плотность морской робы, вся штанина была насквозь кровью пропитана, она вытекала на асфальт, а так, как я периодически хватался руками то за лицо, то за больное место, вы можете представить, почему мои товарищи в таком ужасе смотрели на меня.

Осознав произошедшее, я начал на бегу судорожно ощупывать свои яички или то, что от них осталось, но, о ужас! – на их месте ничего не находил.

В моей голове зародились страшные картины (молодой импотент, несчастная старуха мать, и т. п). Не останавливаясь и не меняя скорости, я побежал в хирургическое отделение. Завидя перепачканого в крови, бегущего в раскоряку матроса, выздоравливающие, на костылях и без, спешили уступить мне дорогу.

Вопя во весь голос: «С ДОРОГИ! ЯЙЦА ОТРУБИЛ!» – я взбежал на второй этаж в ординаторскую, где, к счастью, в тот момент было два хирурга и знакомая медсестра. Меня уложили на топчан и попытались снять мою матросскую робу, но я накрепко держался за штаны, и не давал их снимать, предполагая, что остатки яичек могли к ним приклеиться и при снятии штанов могут окончательно оторваться.

Тогда хирург взял ножницы и разрезал мне обе штанины вместе с трусами, а окровавленные тряпки аккуратно отложил в сторону.

– Принеси ему зеркало, Зиночка, а то он так никогда не успокоится, – осмотрев рану, сказал он медсестре.

Между ног мне поставили зеркало и, приподняв голову, я придирчиво осмотрел свои сокровища. И, только тогда, убедившись, что всё детали натюрморта находятся на положенных им местах, я расслабился:

– Теперь делайте что хотите!

После операции хирург сказал:

– Тебе повезло, приятель. Одного сантиметра не хватило до бедренной артерии. Иначе ты бы не добежал.

Меня положили в палату и кололи обезболивающее, от которого мне грезились удивительные геометрические композиции, и я быстро засыпал.

Меня навещали друзья, санитары. И наш госпитальный шофер Кулага Оглы Новрузов приносил мне виноград, который он собирал в поездках на спецавтобусе в отдаленные части делать рентген. Кулага сидел у моей кровати и плакал настоящими огромными слезами:

– Та – друг моя, – говорил он, вытирая платком свои мокрые глаза с розовыми белками и длинными, как у девочки ресницами.

Некоторое время в госпитале я был героем дня, на меня приходили посмотреть больные из других отделений (Это тот, который отрубил яйца), но слава не бывает долгой. Вскоре в нашу палату привезли парнишку из минно-торпедного арсенала.

При разгрузке торпед одна из них упала и отпружинив от земли своим концом резко и коротко ударила его по кончику члена. От такого мощного удара у него там лопнули все сосуды, и головка члена превратилась огромный пунцовый шар. Мы уважением и трепетом осматривали эту забинтованную штукенцию.

– Мне бы такой на дембель, – с завистью сказал матрос Рогуль, когда в очередной раз пришел меня навестить.

Моё Возвращение в кубрик мы отпраздновали в узком кругу: матросы Юрий Гошкодеря, Анатолий Рогуль, Кулага Оглы Наврузов и Ваш покорный слуга. В психушке в этот день дежурил санитар Чумкин, новобранец, перворазрядник по вольной борьбе, он не употреблял спиртного и согласился за три порции мороженого подменить Рогуля.

Спиртные напитки на этом празднике жизни были представлены одной бутылкой «Столичной» и двумя бутылками крымского портвейна «Таврический».

Возможно, мы вели себя слишком шумно, поэтому через какое-то время дверь кубрика резко открылась и на пороге в больничной пижаме – такие выдавались только привилегированным клиентам адмиральского корпуса – вошел спортивного телосложения лысый мужчина средних лет и, бегло оглядевшись по сторонам, строго произнес хорошо поставленным командным голосом:

– А ну! Что за бардак у вас тут творится?

От неожиданности, изрядно хмельные, мы встали из-за стола и уставились на вошедшего. Не растерялся, как выяснилось, только матрос Гошкодеря:

– Бардак? Где ты видишь бардак? – закричал он на вошедшего. Службы не видел?! Мы тут товарища встречаем, он, можно сказать, яйца чуть себе не отрубил! А он, бля, «бардак!»

Тут я понял, что нам конец: расстрел, гауптвахта, дисбат, я ожидал всего, чего угодно, но то, что произошло потом, превзошло все мои ожидания. Долгих пять секунд лысый мужчина неотрывно смотрел на Гошкодерю, сжимаясь, как тигр перед прыжком.

– Это я? Это я, блять, салага?!!! – начал он высоким от полноты чувств голосом.

– Я, салага?!!!! – повторил он еще на октаву выше.

– Да я, блять, на Северном флоте 15 лет оттрубил от звонка до звонка! Это я, блять, салага? Я капитан крейсера «Задорный», – продолжил он уже своим командным тоном. Я три раза кругосветку сделал.

Мы наблюдали эту сцену как заколдованные.

– Тогда извините, пожалуйста, товарищ капитан, обознались, – нашелся Гошкодеря.

– Давайте с нами выпьем за здоровье нашего товарища, он чуть яйца себе не отрубил и только сегодня вернулся в строй из хирургии.

К моему удивлению произошло чудо: капитан принял приглашение, Юра разлил по стаканам водку, мы выпили и инцидент на этом, слава Богу, был полностью исчерпан.

Утопленник

Впервые мы оказались на Ямайке в феврале 2001 года, где на берегу янтарной бухты в окружении густых мангровых зарослей открылся первый all inclusive resort Riu Negril.

Эти мангровые заросли – очень интересное растение: его ветки, разрастаясь в стороны и опускаясь в воду, снова образуют корни и, захватывая, таким образом, новые территории, идут всё дальше и дальше по суше и мелководью. Там в непроходимой гуще всегда кипит жизнь: гнездятся птицы, игуаны и другие ящерицы находят себе корм и приют, а мелкие рыбешки кишат вокруг корней, поедая продукты их жизнедеятельности.

После завтрака, оставив жену наслаждаться тропическим солнцем, я, сделав пару утренних затяжек, прихватил причиндалы для снорклинга и отправился обследовать подводную жизнь вдоль зарослей мангры, уходящих далеко за территорию.

Погода выдалась прекрасная – на небе ни облачка.

Стоя у границы мангры по колено в воде, я одел маску и, осторожно опустившись, поплыл вдоль берега, медленно шевеля ластами.

В свете солнечных лучей каждая мелочь, травинка, или краб казались волшебными сокровищами.

Вон там, в тени кустов, обнажив свои острые зубы, поджидая свою добычу, притаилась маленькая полосатая барракуда, а здесь в траве, прикрывшись листьями, лежит пятнистый рапан, а рядом морской огурец. Если его сжать в руке из него вырывается струя воды, за это местные его называют Морской Член – (sea dick). Вдруг раздутая рыба Фугу, медленно, как толстая жёлтенькая птичка, быстро размахивая своими малюсенькими плавниками, медленно проплывает на расстоянии вытянутой руки. Ощерившись колючками и вращая вылупленными глазами, она медленно движется в поле зрения, не обращая на меня никакого внимания

Боже! А сколько здесь морских ежей! И чёрные, и зелёные. К чёрным лучше не прикасаться, это я уже знаю, у них очень острые колючки мгновенно впивается в тело, а вот зелёные – очень симпатичные, если положить такого на ладонь, он будет её щекотать, своими крохотными нежными иголочками.

Вот проплыла ещё одна стайка маленьких рыбок, а тут жёлтый краб спешит зарыться в песке.

Для меня время остановилось: какой тут к чёрту телевизор – жалкий ничтожный ящик.

А этим чудом можно любоваться сколько угодно. Медитируя и растворяясь в воде, я медленно двигаюсь, в этом раю, ощущая себя его частью.

Я так увлёкся этими чудесами, что даже не заметил, что уплыл слишком далеко от отеля и, подняв голову, кроме моря и густых зарослей, не увидел совершенно ничего.

Здесь мелко: в самом глубоком месте – мне по грудь, и я осторожно встаю на ноги, снимаю маску и ласты и медленно, глядя в воду, чтобы не наступить на ежа, иду вперёд. Вода по вкусу похожа на unagi (печёнка морских ежей) из японского ресторана, недаром их здесь так много.

Я лижу воду и чувствую себя Робинзоном Крузо, затерянным на необитаемом острове.

Тишина такая, что звенит в ушах, ни ветринки и поверхность залива гладкая как зелёное зеркало. Кроме моих шагов – ни единого всплеска, и я стараюсь идти бесшумно, чтобы не нарушить волшебство туда, где, мне кажется, за поворотом есть выход на берег.

Ура! Я угадал: вот в глубине зарослей открывается, небольшая песчаная отмель, откуда потягивает ароматным дымком... У берега облезлая зелёная лодка, и... абориген с косичками, а-ля Боб Марли, суетится возле маленького костерка.

Вот зараза! В последнюю секунду я всё-таки зазевался и наступил на ежа! Хромая и чертыхаясь, я выхожу на берег, и, приветливо махнув аборигену: «Ya man!» – сажусь на кромку песка, пытаясь вытащить проклятую колючку.

– What’s up, man?! – приветствует меня мой новоявленный «Пятница».

– Fine, but I just planted that damned thorn in my toe. – отвечаю я, пытаясь зацепить иголку ногтем.

«Пятница» подходит ко мне, достаёт из кармана складной нож и, присев на корточки, в два счёта подцепив колючку, вытаскивает её, и демонстрируя мне, расплывается в приветливой улыбке.

– Jamaica – no problem!

Краем глаза и успеваю заметить на фалангах его правой руки наполовину стёртую надпись К о л я.

– Николай? – неожиданно для самого себя, спрашиваю я, понимая по ходу абсурдность ситуации: (какой здесь в Негриле, посреди зарослей, на этом пустынном берегу в выгоревшей ямайской кепке, может оказаться какой-то Вася, Петя, или Коля? К тому же чёрный! Или слишком загорелый, нос немного облез, а глаза голубые, тёмные усы, да и эти косички).

– Русский?! – настороженно спрашивает Коля. Мне кажется, что он даже отшатнулся.

– Не совсем, – отвечаю я и указываю ему на надпись «I love New York» на своей мокрой майке.

– А ты чего испугался?

– Из Америки?! Иммигрант! Чего мне пугаться?!

Он, как мне показалось, облегченно вздохнул и протянул руку.

– Землячок! Как звать, откуда?

– Борис. Родом из Белоруссии. Почти 13 лет в штатах. А ты откуда тут взялся? Что тут делаешь? Косишь под местного? Как тут оказался? Русский шпион?

– Рыбки хочешь? Свеженькая. Только что поймал.

Он ловко ушел от от ответа и, сняв с костра небольшую рыбешку на палочке, подув на неё и протянул мне.

– Спасибо, не надо, я недавно завтракал. Но, вижу, без бутылки, мне тебя, не разговорить.

– А у тебя есть что? Местное пойло?

– Нет! И «Столичная» есть, и текила, и виски. Я всё в аэропорту в дьюти-фри покупаю. В отеле они всё разбавляют, у них только пиво и ром приличный.

– Может и на закусь что-нибудь принесёшь?

– Да не собираюсь ничего тебе носить. Пойдём ко мне в номер. Я закажу room-service – принесут, что душе угодно!

– Нет не пойду.

– Почему? Чего ты боишься?

– Да ни черта я не боюсь!

Просто они местных не пускают. Могут даже полицию вызвать. Тебе это надо?

Я задумался.

– Давай так сделаем: Ты к шести подплываешь к концу зарослей, там лодку свою привяжешь, и сидишь ждешь меня, пока я принесу тебе свои шмотки, тёмные очки и шляпу. Ты переоденешься, и вместе пройдём мимо охранника. Будем громко смеяться и по-русски говорить. Ни хрена он не поймёт. А вот как быть с твоей прической? – задумался я. Твои косы в шляпу не спрятать!

И тут Николай снял свою кепку вместе с косами, и под ней оказался совершенно лысый.

– Что за маскарад? Ты разведчик, что ли? Штирлиц? Или тут где-то в зарослях кино снимают? Входишь в роль аборигена? – засмеялся я.

– Ладно вечером увидимся. План у тебя хороший, – сказал он, одевая кепку, и добавил, – а ты случайно не журналюга?

– Нет, обычный программист, – соврал я, натянул ласты и, пожав ему руку, задом вошел в воду и быстро поплыл обратно.

Сгорая от любопытства, я с трудом дождался вечера. Мы с Таней весь день строили разные предположения, что это за мужчина, как он сюда попал?! От всех этих версий и волнений, у меня разболелась голова, пришлось выпить аспирин. Чтобы не смущать моего гостя, я попросил жену провести этот вечер с нашими друзьями, что приехали из Нью-Джерси.

Слава Богу, всё прошло по плану. Ровно в 6:00 мы встретились за территорией, и Николай быстро переоделся. Кроме штанов всё прекрасно подошло, но их пришлось сильно затянуть ремнём – в талии он был гораздо уже. Свою лодку он привязал в кустах мангры, чтобы её не было видно с берега.

Проходя мимо охранника, мы громко говорили, смеялись и тот ничего не заподозрил.

В отель мы тоже прошли, не обратив на себя внимания.

В номере было прохладно. Николай огляделся, и с видом знатока, взяв в руки бутылку виски, похвалил мой выбор.

– Chivas! Давненько, не пробовал. Хороший виски, – и вдруг спохватившись окинул меня взглядом, и спросил: надеюсь, ты не из ЭТИХ?

Я рассмеялся.

– Не бойся, не голубой. Я жену отправил на ужин с нашими друзьями, чтоб тебя не смущать. А то ты весь такой таинственный, маскируешься как разведчик.

Пока я наливал виски, постучали в дверь. Room-service. Принесли наш ужин.

– Ого, богатство какое! – обрадовался Николай. – И хвосты и козлятина!

Когда мы утолили первый голод, я спросил:

– Откуда ты родом Николай?

– Семикаракорская станица. Слышал про такую?

То-то, никто не знает. 200 км от Ростова-на-Дону.

– А как тут оказался? Беглый что ли? Я же вижу ты дёрганый какой-то.

– Что тебе сказать ...

– Ганджу ты куришь?

– Курю, – ответил я и взял из его сигаретной пачки закрученную цигарку.

Закурили по кругу.

– Утопленник я, – невесело усмехнулся он, выпуская дым – уже 26 лет как.

– Так может тебе сделать искусственное дыхание? – я попытался неловко пошутить, но его взгляд оборвал меня на полуслове.

– Папа с войны вернулся без ноги, – начал он задумчиво, – помер, когда мне было три года. Павел Ильич, мой дед и мамин отец забрал нас к себе в Тулу. Он там был важной птицей – у него был каменный дом, в Чулковской слободе, где мы поселились, и каждое утро за ним приезжала казённая машина.

Я слушаю внимательно, стараюсь не задавать лишних вопросов.

Школу я закончил на одни пятёрки.

Потом попал на флот в спец часть. Там ко мне проявил интерес наш гэбэшник. Я был идейный, дурак, и он меня завербовал. Стыдно сказать, но приходилось писать отчёты на товарищей.

Я поудобней устроился в кресле и глотнул виски.

Прямо со службы я завербовался в Воркуту на шахту, забойщиком. Дядька писал, что можно хорошо заработать. Но и там гэбэшники меня нашли и сразу взяли на карандаш. Так я оказался у них на хорошем счету – благонадёжный товарищ. Потом меня женили на одной «Прости Господи». Ребёнок родился. Так и жили.

Я в три смены работал. Стою в забое, и думаю, кто там мою Алку дерёт!

А потом началось...

В 1973 году меня вызвали в Минск, вроде как, на повышение квалификации. На самом деле, там проходил инструктаж по линии КГБ со всеми вытекающими, и знакомили с иностранными товарищами.

– Так что, тебя правда в разведчики готовили? – не удержался я.

– Да нет, я сам тогда ничего не понимал.

Позже дошло. Я для иностранцев был как бы лицом молодого рабочего-коммуниста. Таких было немало.

– А что за иностранцы, что они там делали?

– Там готовили спецов для коммунистических переворотов, как на Кубе. В Минске – для Ямайки и Белиса, а в Киеве – для Доминиканы и Венесуэлы.

Я тогда в Минске, познакомился с Крисом Лоуренсом – первым секретарём компартии Ямайки... А партия эта образовалась только через 2 года, в августе 1975 года! То-то! Смекаешь?!

Я даже привстал в кресле.

– Да, интересные ты вещи рассказываешь, а как ты тут оказался?

– Можно я пиво возьму, полирну маленько?

– Да, конечно, бери, – я принёс из холодильника две бутылки red stripe, открыл и одну протянул ему.

– Ну так, как там дальше было дело? «Как ты здесь оказался?» – спросил я, сделав большой глоток.

– Ну так слушай, не перебивай!

В октябре 1975 года меня снова вызвали для «повышения квалификации». На этот раз в Москву, а оттуда с группой таких же молодых коммунистов, после недельного инструктажа, мы полетели в Гавану, где нас разделили на группы и наши пути разошлись. 12 человек, включая нашего куратора, на маленьком самолёте полетели на Ямайку и приземлились тут недалеко на небольшом аэродроме.

– Так ты, правда, настоящий шпион? – не выдержал я.

– Да ты слушай! Оттуда нас отвезли в Sundowner Hotel, (теперь называется Sandals). Там проходила встреча с членами их компартии. Наши им везли деньги. До хрена и больше! А если точно, так не знаю сколько было в первом, а во втором чемодане было полмиллиона US долларов!

– А, откуда ты знаешь, сколько?

– Я рядом стоял, когда куратор их пачками выкладывал на стол. Только выложил он 350 тысяч, а этот хрен расписался за 500! А? Я всё видел своими глазами.

– Сейчас это в Рашке называется откат – совершенно обычное дело.

– Сейчас может и обычное, где-то там у вас в Америке. А по тем временам, я таких денег, ни то, что не видел, а даже представить себе не мог.

Словом, я эти деньги забрал!

Тут я даже подпрыгнул:

– Украл?! Ну ты даёшь братец! У кого из них?

– Ну не у чёрного же. Я прикинул – куратор, ведь никому не пожалуется. Что бы он сказал? «Я у товарища Криса Лоуренса одолжил небольшую сумму, а у меня их украли!»

Ты же пойми этих денег не существует! Лоуренс всё получил, за всё расписался. Какие могут быть претензии?!

– Да, однако, ты резкий пацан! Как ты решился на такое?

– Кайрос дал мне сигнал.

– Это кто?

– Дед рассказывал, что этот греческий бог Кайрос подсказывает человеку, когда надо действовать, чтобы достичь успеха, когда этот самый благополучный момент. А упустишь – всё пропало.

– Так ты не растерялся! Вот так взял и свалил с концами!

– Ни хрена подобного. Всё не совсем так просто. Наутро, как я вышел на берег, так и обалдел – рай земной! Зашёл в водичку – нет, думаю, не буду я больше в забой, в эту преисподню спускаться!

Тогда весь план и родился.

– А, как ты до денег добрался?

– Очень просто. Поплыл, типа, далеко в море, сам вышел с другой стороны, через балкон залез к нему в номер, открыл чемодан, деньги завернул в свою зелёную рубашку, и в кусты её запрятал. А ему туда пару журналов из лобби. Потом снова обошёл вокруг, и вышел из моря, как ни в чём ни бывало и лёг рядом с ним на солнышке. Он, меня ещё похвалил, что хорошо плаваю.

Только вечером спохватился стал метаться туда-сюда. А, кому что скажешь!?

– Да молодец, ты всё правильно рассчитал. Давай за этого Кайроса и за удачу по граммуле, и помидорчиками закусим.

Мы выпили и закусили.

– Так ты же ещё не дослушал, – продолжил Николай, уже заплетающимся языком. Я же потом утонул для порядка. Утопленник я! Пошёл на берег вечером, одежду, в которой ходил весь день, оставил на берегу. Паспорт – в гостинице в шкафу. Взял, только пластмассовую бутылку с водой, да хлеб завернул в целлофан, только он всё равно промок. И поплыл. Деньги, шорты и тапки, рубахой на голову привязал как чалму. Приплыл в эти заросли, залез в самую глухоту и три дня, пока меня с водолазами искали, сидел не шевелился.

Мокрый хлеб на третий день всё же сожрал.

А потом выбрался на тот пятачок, где ты меня нашёл. По руслу ручья выбрался наверх, поймал попутку и в Кингстон укатил. Там приютила меня одна чернушка, хорошая баба добрая, но недёшево обходилась: по 200 долларов в месяц. Она мне эту кепку с косичками сварганила. Там от неё я языка поднабрался. С местными кое с кем подружился. Гаджией, и коксом торговал. А потом выяснилось, что меня снова разыскивают, на этот раз, местные товарищи коммунисты.

Тогда я уже загорел хорошо, одевался, как местный, сел на автобус и обратно сюда, в Негрил. Тут меня вряд ли будут искать. Домишко маленький купил, тут недалеко. И живу себе рыбку ловлю.

– Так, ты что? Всё это время нелегал?!! Хочешь я тебя с адвокатом хорошим из Америки познакомлю.

– Нахрена мне нужны эти адвокаты! Пойдём лучше искупаемся, а то меня совсем развезло.

– Ну пойдём, только подожди, дай плавки одену.

– Зачем тебе плавки! Пойдём так! Сейчас темно!

– Так ты что, в море собрался?

– А ты думал! Не полезу же я в вашу лужу. Сколько за день в неё нассали?!

Мы спустились вниз. Во дворе было немного душно. Мы прошли мимо бассейна, подсвеченного голубым неоном. Дальше на игровой площадке играла музыка, слышался смех. Ближе к воде, тускло горели фонарики прогуливались редкие парочки.

Мы прошли по песку к воде, сбросили одежду на сырые шезлонги и вошли в тёмную как чернила воду.

– Ну что?! С Богом, – сказал Николай и быстро саженками поплыл в ночь.

Некоторое время я поспевал за ним в этой адскаой тьме, но, будучи не очень хорошим и, к тому же, нетрезвым пловцом, я немного растерялся и струсил, и, потеряв его из виду, развернулся и медленно поплыл к берегу. Я уже вытирался, когда пришла моя Танюша.

– Вот ты где. А я ищу вас. Ты что, купался в такую темень? – удивилась она.

– А где твой гость?

– Ещё в воде. Плавает как торпеда. За ним не угнаться. Там вообще ничего не видно. Темень, хоть глаз коли.

– А как прошёл вечер, – спросила она.

– Я тебе потом расскажу. Очень интересный тип. Я даже не ожидал.

Мы стояли 15, потом 30 минут напряжённо вглядываясь в черноту. Потом всерьёз забеспокоились.

– Куда, он мог деться?

– Может утонул? – неуверенно предположила Таня.

– Вряд ли! Он прекрасно плавает – служил в каких-то морских котиках, или, что-то вроде того. Наверное, поплыл на свою лодку, там его одежда осталась. Для чего ему сюда возвращаться.

– И то правда. А может, все же, ему нужна помощь. Вдруг судорога! Спасателей, или может, полицию вызвать?

– А, что ты им скажешь, интересно? Мол был тут, какой-то местный, завали Коля, фамилия неизвестна. А после него остался комплект МОЕЙ одежды, что лежит на шезлонге. Рядом стоят МОИ сникерсы, а он, в чём мать родила, уплыл любоваться восходом солнца. А я тут в темноте пьяный в сосиску стою и очень беспокоюсь. И, что они тебе на это скажут? А был ли мальчик? Пойдём-ка лучше спать, моя красавица.

Завтра утром пойду посмотрю, там ли его лодка. Сейчас не хочу лазить среди зарослей.

Несмотря на тяжёлое похмелье в 6:30, с первыми лучами солнца, я был уже на берегу и прошёл по пояс в воде до места, где была привязана лодка и даже дальше. Не обнаружив никаких её следов, я спокойно вернулся к завтраку.

Позже, уже на пляже, я рассказал друзьям, немного приврав, про странного разведчика Колю и его приключения.

На что, зная мои способности, они отреагировали довольно скептически.

В последний день отдыха я сделал прощальный заплыв вдоль зарослей, и, проплывая возле места, где он прятал лодку, я её увидел.

Она стояла на том же самом месте, только под водой. Днище было пробито в 3 местах, мотора поблизости не было. Мешок, в котором лежала его одежда, тоже пропал.

Больше я Колю никогда не видел.

Судьба человека!

Сценарий

1) В доме богатого индийского кинопродюсера БХАСХАРА рождается долгожданный сын.

2) Новоявленный отец подбрасывает ребенка в воздух и говорит: «Я дам тебе имя ДЕВДАН! (Подарок Бога). Ты будешь самым богатым и самым счастливым человеком на свете».

3) БХАСХАР отправляет свою жену Зиту с грудным сыном на лето из шумного и дымного Бомбея в свой загородный дом в провинцию Лахора.

Жена с ребёнком в руках в окружении слуг в белых костюмах садится в «Rolls-Royce», и муж даёт ей последнее наставления: «БХАСХАР! Береги нашего ДЕВДАНА!»

4) Богатый загородный дом, в окрестностях Лахора. Весь в окружении мангровых деревьев. Совсем рядом джунгли.

Мать Гита несёт ребёнка на руках в дом. Слуги разгружают «Rolls-Royce». На заднем плане играют ситары.

5) Детская спальня. Окно, открытое в манговый сад. Мать целует ребёнка и уходит.

5) Джунгли. Артисты в костюмах обезьян, прыгая по веткам, приближаются к манговому саду.

Вот они уже в саду срывают плоды и с жадностью поедают их.

6) Одна обезьяна (на её роль предлагаю Анджелину Джоли, потому что она очень любит усыновлять детей) заглядывает в окно спальни. Увидев ребёнка, она влезает в окно и берёт его на руки. Ребёнок улыбается ей.

7) Анджелина (в обезьяньем обличье) несёт ребёнка по веткам в их стойбище.

АНДЖЕЛИНА: У! УУ! У!

Играет тревожная музыка.

8) В кадре телевизионная студия. Идёт авторская программа Владимира Познера.

Пожилой человек в индийской чалме и в белой рубахе, с золотым Щитом Давида на толстой цепи отвечает на вопросы ведущего:

ДЕВДАН:

– Я прожил с обезьянами 10 лет, и ни минуты об этом не жалею!

ПОЗНЕР:

– И они Вас никогда не обижали?

ДЕВДАН:

– Никогда! У нас была очень дружная семья. Мама мне всегда давала свежие фрукты и червяков.

ПОЗНЕР (морщится):

– А скажите, уважаемый Девдан, ведь 10 лет для обезьяны уже зрелый возраст. Не было ли у вас каких-либо эротических приключений?

ДЕВДАН:

– У меня была подружка, её звали МиМи.

ПОЗНЕР:

– Она была ваша герлфренд?

ДЕВДАН (смущенно улыбается):

– Нет, она была monkey friend. Он задумался. Камера наезжает на него.

9) На экране джунгли. Крики птиц и диких зверей.

Наше внимание на огромной полной Луне.

На ветке дерева, оплетенной лианами, сидят обезьяна и мальчик.

Камера приближается к ним.

Мы видим, как обезьяна ловит насекомых в голове мальчика. Крупным планом лицо ребенка и обезьяны. Они обнялись!

10) ПОЗНЕР:

– Мы не будем вдаваться в интимные подробности. Лучше расскажите нашим телезрителям, как вы оказались в Израиле?

ДЕВДАН:

– Однажды наша семья перебегала в джунглях через дорогу. (Камера наезжает на его задумчивое лицо)

11) Ночь, джунгли. Мужчина и женщина на джипе едут по просёлочной дороге.

ЖЕНЩИНА:

– Гриша зачем ты сюда свернул? Мы тут заблудимся!

Внезапно в свете фар появляется стая обезьян, которые переходят дорогу.

Гриша резко тормозит.

Обезьяны скрываются по другую сторону, но в свете фар остаётся мальчик примерно лет десяти.

Он стоит на четвереньках и смотрит, как заколдованный в камеру. Его черные глаза блестят в ярком свете.

12) Снова телестудия.

ПОЗНЕР:

– И они вас усыновили? Как я понимаю, это было непросто.

ДЕВДАН:

– Да, непросто, но они были израильские инженеры-энтузиасты. Эмигранты из Харькова. И приехали в Индию работать на постройке плотины. В моём усыновлении им помог сам Джавахарлал Неру.

ПОЗНЕР:

– Потом, насколько я знаю, вы жили в Израиле, учились в школе, там вы приняли иудаизм, прошли бар-мицву, и затем, в Лондоне, в одном из самых престижных учебных заведений, получили звание бакалавра наук.

ДЕВДАН:

– Это правда, учение мне давалось легко. Именно там, в Лондоне, я вступил в организацию «Молодёжь за социальную справедливость» и начал писать…

ПОЗНЕР:

– Скажите, пожалуйста, Девдан, вас когда-нибудь тянуло на родину?

ДЕВДАН:

– Я часто думал, вспоминая свою МиМи и наших обезьян.

И когда мою статью «COMPENSATION FOR MONKEYS» напечатали в «New York Times», я сразу же отправился в Индию.

ПОЗНЕР:

– Но отсюда, пожалуйста, расскажите поподробнее. Это очень интересно.

ДЕВДАН:

– Когда я приехал в Лахор, то первым делом пошел на базар, нанял рикшу, купил полную тачку фруктов и овощей, и мы отправились на окраину, где когда-то находился дом моего отца.

Мы видим крупным планом глаза Девдана. Скупая мужская слеза катится по щеке.

13) Опушка джунглей в окрестностях Лахора. Старый заброшенный дом с выбитыми стеклами весь заросший лианами. Запущенный манговый сад со сломанными ветками. Вокруг разруха и запустение.

Девдан вместе с рикшей в белых подштанниках, стоят возле тачки, с горой фруктов.

Крупным планом лицо Девдана. Он растерянно смотрит на руины своего детства.

Внезапно из джунглей показывается настороженные обезьяны.

Девдан складывает руки рупором и кричит.

ДЕВДАН:

– УРУ! УРУ! МАМУРУ!

Над джунглями разносится эхо: «Мамуру У. У»,

Обезьяны смелеют, выходят из джунглей, осторожно подходят к тачке и начинают кушать фрукты. Девдан улыбается.

ДЕВДАН: «Зай гизунт! Кушайте на здоровье, родные мои!»

В этот момент из джунглей, припадая на левую ногу, появляется старая облезлая обезьяна.

Она останавливается в десяти шагах от Девдана и пристально смотрит ему в глаза. Они узнают друг друга, и на глазах МиМи (это несомненно она) появляются крупные слёзы.

Она поворачивается и, хромая, уходит обратно в джунгли.

Тихо играет грустная музыка.

14) Снова телестудия. Крупным планом лицо Познера. Его глаза полны влаги. Ведущий растроган, голос его слегка дрожит.

ПОЗНЕР:

– И она даже не прикоснулась к фруктам, которые вы привезли?!

ДЕВДАН:

– Нет, не притронулась! Так и ушла. Мы оба поняли, что прошлое не вернуть!

Они оба, не сдерживая эмоций начинают плакать.

15) Финальная сцена.

Опушка джунглей. Играет очень нежная и душевная индийская музыка. Обезьяны, Владимир Познер и рикша в белых кальсонах танцуют красивый индийский танец.

Девдан на первом плане поёт оптимистическую индийскую песню.

ДЕВДАН:

Ага нурмахан ин тандури

Билдер муна-цокотури

Ахвандур могандур

Туры Мары чак басур!

На фоне красивых танцев и песни движутся титры.

Конец фильма.